Глава 8

Алиса топчется перед знакомой дверью, показывая, чтобы я подъехала задом, как два дня назад. Выполняю требование, а когда выхожу, решаю сразу спросить о назначении, выписанном Ломовым.

– Алиса, ты знаешь что-нибудь об этом препарате? – Протягиваю листок, и она вчитывается в строки, а затем озадаченно смотрит на меня.

– Это тебе назначили?

– Да. Психотерапевт. Сегодня.

– Ты уверена в его компетентности?

– Да. Наверное… – и после вопроса Алисы закрадываются сомнения, которые я гнала прочь последние несколько часов. – Что-то не так?

– Настя, этот препарат используется для лечения тяжёлой формы шизофрении. Обычно его применяют в психиатрических лечебницах.

– Я в курсе. Меня им лечили.

– Так. Стоп. – Алиса выдыхает, затворяет дверь и тянет меня за руку. – Заглуши машину. Пойдём, выпьем кофе.

– А он? – указываю на дверь, имея в виду мужчину, которого должна забрать.

– Он никуда не убежит. Поверь мне.

Оказываемся на кухне, и Алиса выставляет кружки, показывая, чтобы я разделась.

– А где Рома?

– Отвезла в частный детский сад. Так как мы с тобой запланировали перевозку, а дело это небыстрое, ему не стоит мешаться под ногами. К тому же он всё рассказывает Герману, а я хочу сохранить втайне нашу с тобой шалость. Так, а теперь выкладывай. С самого начала.

Открываю рот, но закрываю, решая, а стоит ли делиться с Алисой событиями из своей жизни. Что, если она тоже посчитает меня сумасшедшей, неспособной быть ответственной за других людей? Тогда не отдаст моего найдёныша, а я мысленно уже настроилась, что мужчина станет моей обязанностью. Да и слова Лиды не дают покоя: я могу попросить помощи в поисках Пашки.

– Настя, – моё замешательство не остаётся не замеченным Алисой, – я не буду осуждать. Точно не я, если исходить из того, чем мы с мужем занимаемся, – ухмыляется.

– Ладно.

Решаюсь и вываливаю на женщину свою неоднозначную историю: смерть дедушки, проблемы с мужем, его жестокое увлечение, мою болезнь, клинику и четыре месяца, которые выпали из памяти. Время, когда я не понимала, кто я и где нахожусь. Мне кажется, в тот момент я себя потеряла, не веря, что могу собрать снова и вернуться к нормальной жизни.

– А когда всё началось? – выслушав, Алиса начинает задавать вопросы. – Я имею в виду состояние, предшествующее определению в психиатрическую клинику.

– Спустя месяц после смерти дедушки. Сначала я решила, что простудилась: температура, сухость во рту, боль при глотании. Далее к этому добавились болезненное восприятие света, постоянная жажда и неуверенные движения, а закончилось всё галлюцинациями и бредом. Мне везде мерещился дедушка, а затем и совсем незнакомые люди.

– А что-то ещё изменилось? Запахи, может, вкусы?

– Да. Появилась горечь во рту. Но после обследования мне сказали, что причина заключается в аллергии.

– А когда ты чувствовала горечь: только по утрам или постоянно?

– При употреблении воды или пищи.

Алиса поднимается, задумчиво прохаживаясь по кухне и напрягая молчанием. Врач уверял меня, что это последствия аллергии, и ничего страшного нет, но судя по выражению лица женщины, здесь нечто иное.

– Я могу ошибаться… Хотя, – смотрит на меня в упор, – нет, не ошибаюсь. Настя, тебя «кормили» атропином.

– Атро… Чем?

– Атропин – это яд. Смерть от него редкость, но если давать человеку постоянно в малых дозах, появляются симптомы, которые ты описала. И кстати, он горький на вкус. Так что всё сходится.

– Ты серьёзно? – И в том, что Алиса права, сомнений нет.

– Кто был рядом с тобой в этот период?

– Только Арсений. Дедушка умер, а Лиде муж запретил приезжать, сославшись на моё плохое самочувствие. Два раза мы ездили в клинику, где мне и сказали про аллергию. В третий раз он отвёз меня якобы на приём к врачу, но оттуда я уже не вернулась, проведя четыре месяца в отделении психиатрии. Меня вытащила Лида, обратившись к коллегам в этой сфере.

– А дальше?

– Когда пришла в себя – если можно так сказать, – меня оповестили, что я лишена родительских прав, Арсений мёртв, а местонахождение сына неизвестно. Суд направил меня к Ломову. Я должна наблюдаться у него год, далее он даст заключение, которое позволит восстановиться в родительских правах. Если я, конечно, найду Пашу. Осталось два месяца.

– И он прописывает тебе препарат, который сделает из тебя овощ? Либо он полный профан в этом вопросе, либо сделал это целенаправленно.

– Зачем?

– Я не знаю, – Алиса пожимает плечами, возвращаясь на место. – Зачем Арсений засунул тебя в психушку?

– Предполагаю, чтобы получить наследство дедушки.

– Не поняла, – Алиса встряхивает головой. – Всеволод Александрович – твой дед, при чём тут твой муж?

– Дедушка составил завещание, о наличии которого мы узнали после его смерти. Он всё завещал не мне, а Пашке. И так как не было ни слова о лице, которое будет распоряжаться наследством от имени ребёнка, по закону это делают официальные опекуны, то есть родители.

– А-а-а, ну тогда всё предельно ясно, – издаёт едкий смешок. – Муж накачивает тебя атропином, сдаёт в психушку, после чего законно лишает родительских прав, настаивая на твоей невменяемости и неспособности воспитывать сына, вступает в наследство от имени ребёнка и «пока, Настя».

– Да, я давно пришла к этой версии, прокручивая в памяти несколько месяцев рядом с мужем после смерти дедушки, но ты ответила на самый главный вопрос «как». Я ведь действительно думала, что почти сошла с ума. Он меня в этом убедил. Арсений знал, что делал. Он юрист, понимающий, как получить деньги законными методами.

– Но насколько я знаю, он умер?

– Да, что подтверждается свидетельством о смерти, но никакого имущества, тем более счетов в наличии не имеется. Либо он успел эти деньги потратить, либо куда-то перевёл, но я об этом уже никогда не узнаю.

– Ты упомянула частного детектива.

– Уже четвёртого, – горько усмехаюсь. – Первый был отличный, с воодушевлением занялся моим делом, но погиб в автомобильной аварии, а я так и не узнала, что он нашёл. Второй и третий брались за дело, но через пару недель возвращали задаток и говорили, что не могут помочь. Надеюсь на четвёртого, но чувствую, что и он откажется. – Вздыхаю, принимая для себя, что так и произойдёт. – Поэтому мне нужен человек, который сейчас находится у тебя. Мне кажется, он сможет помочь. Надеюсь. Я ведь понимаю, что мужчина имеет отношение к тому миру, в который мне входа нет.

– Я поняла, – Алиса указывает на меня, хитро улыбаясь. – Услуга за услугу, точнее, благодарность за спасение – помощь в поисках сына.

– Да, – честно признаюсь той, что и так знает теперь обо мне практически всё. Кроме одного момента. Того, которым мне стыдно и противно делиться. – Я на это надеюсь.

– А если он окажется не таким хорошим, каким ты его представляешь. Если он не человек слова, а, допустим, тот, кто может причинить тебе вред. Ты его не знаешь, Насть, и реакцию на спасение предугадать не в силах.

– Что ты имеешь в виду?

– Тебе это покажется странным, но иногда люди не хотят, чтобы их спасали. Удивительно, но и так бывает. Я была свидетелем, как пациенты, приходя в сознание, обвиняли меня и Германа в помощи, о которой не просили. Последний схватил с подноса скальпель и воткнул себе в шею, повредив сонную артерию. Мы ничего не успели сделать. Твоего спасённого я привязала ещё и по этой причине. Кстати, советую быть с ним рядом, когда очнётся, вдруг он из тех, кто не планировал жить.

Слова Алисы вызывают шок и сожаление одновременно. Но отчего-то кажется, что мой найдёныш хотел остаться на этом свете, а в лесу оказался не по собственной воле. У него своя история, и мне кажется куда серьёзнее, чем моя.

– Я, конечно, не сильна в уходе за больными, но обещаю стараться и следить за ним.

– Значит, пойдём грузить возлюбленного Герды. Наконец-то заберёшь её, а то воет и заводит Самсона. Я его перевела в вольер за домом, но это проблему не решило. Да и Ромка спрашивал, почему Герда осталась у нас. Обязательно расскажет Герману, – Алиса шипит, не желая проблем с мужем.

Возвращаемся в операционную, где теперь уже мой подопечный лежит в том же положении под контролем Герды. Она сразу понимает, что назревают изменения, и бежит к машине.

– Так, осторожно, – Алиса командует, направляя меня.

Подхватываем мужчину, который сейчас кажется мне легче, чем пару дней назад. Но двух женщин всё равно недостаточно, чтобы поднять его, поэтому ноги волокутся по полу. Кладём в багажник, где место увеличено за счёт сложенных задних сидений, и прикрываем простынёй, упавшей в процессе переноса. Сегодня я не так остро реагирую на его наготу. Герда сразу оказывается с ним рядом, и я, захлопнув дверь, еду к своему дому.

– У тебя там сколько ступеней? – интересуется Алиса, потому как сделано лишь полдела.

– Заеду в гараж, а оттуда всего две в дом. Лучше так, потому что через главный вход проблематично, а комната для него рядом с кухней.

Кивок, свидетельствующий о правильности выбора и моей предусмотрительности. Въезжаю в гараж, и с помощью Алисы произвожу те же манипуляции, что и пятнадцать минут назад. Укладываем мужчину на кровать, и Герда в ту же секунду оказывается рядом с ним, уткнувшись носом в плечо.

– Это любовь, – Алиса смеётся, указывая на Герду. – Ты посмотри на неё. Столько нежности, что отчасти я ему завидую. Сейчас установлю инфузионную систему и введу обезболивающее. Хватит на семь-десять часов.

– Зачем так много?

– Ты хоть представляешь, какую боль могут доставить имеющиеся у него повреждения? – Отрицательно качаю головой. – Лучше не представляй.

Алиса проводит необходимые манипуляции, за которыми я внимательно наблюдаю, понимая, что сделать аналогично не смогу. У меня нет опыта и необходимых навыков. Она замечает мою растерянность.

– Не переживай. Завтра утром повезу Ромку в сад, а на обратном пути заеду, чтобы сделать перевязку и проверить его состояние.

– Хорошо, – радостно выдыхаю, потому что находилась в шаге от паники. – А когда он придёт в себя? Чтобы быть готовой.

– Через несколько дней окончательно. До этого могут быть недолгие моменты бодрствования, но сказанное всерьёз не воспринимай – он будет не в себе. Настя, – зовёт, сосредоточив моё внимание на себе, – главное, контролируй его движения, чтобы… – затихает, посматривая на мужчину, грудная клетка которого часто поднимается.

– Чтобы он себе не навредил, верно?

– Да. Запомнила. Молодец. А теперь мне пора, – смотрит на часы, – скоро приедет Герман. Поэтому отвези меня. Пешком долго.

И точно, я забыла, что приехали мы на моей машине. Проделываю тот же маршрут и возвращаюсь домой. И сейчас, когда Герда рядом, мне комфортно и спокойно. Даже незнакомец, занявший комнату, не вызывает опасений. Предлагаю собаке корм, спрыгивает, спешит ко мне, но застывает в дверях, не двигаясь дальше. Не сразу понимаю, что сделать, но ставлю миску в коридоре, чтобы ей был виден мужчина. Странная зависимость от человека, который два дня назад был ей не знаком. Ещё нужно её выгулять, и, скорее всего, придётся нести на руках, иначе отодрать от него не получится.

И пока она ужинает, осторожно присаживаюсь на кровать и внимательно рассматриваю нового жильца. Словно до этого момента я боялась осуждения Алисы, а несмелые взгляды, брошенные на него, могли вызвать ненужные вопросы. Нависаю над его лицом, отметив короткие тёмно-русые волосы, густые брови, прямой нос, на котором после перелома, скорее всего, появится заметная горбинка; тонкие губы, в мелких, не до конца заживших трещинах, с ярко выраженной острой «аркой Купидона», и ямочку на подбородке, по которой провожу пальцем, натыкаясь на грубую щетину. Помимо этого, отмечаю две глубокие межбровные горизонтальные морщины, как следствие постоянных отрицательных эмоций или гнева. Может, Алиса права, и мне угрожает опасность? Почти не замечаю чуть посветлевших синяков на коже, стараясь рассмотреть его настоящего. Он кажется мне знакомым: память подкидывает размытый образ из прошлого – секундный, почти не отпечатавшийся, но однозначно существовавший.

Неожиданно он открывает глаза, а я отшатываюсь, словно меня застигли на месте преступления в тот момент, когда я была к этому не готова, но, справившись с волнением и взяв себя в руки, медленно придвигаюсь. Наблюдаю расфокусированный взгляд и понимаю, что он не осознаёт, где находится. У него серые глаза с тёмными, почти чёрными вкраплениями по краю радужки. Отмечаю, что он спокоен, и решаюсь спросить:

– Как вас зовут? – и вроде мой голос тихий, но мужчина заметно дёргается, а затем смотрит на меня. Или же, я вижу то, чего нет?

Шевелит израненными губами, шепчет нечто неразборчивое, и я поворачиваю голову, чтобы моё ухо оказалось как можно ближе к его губам.

– Лазарь…

Необычное имя, которое я слышу второй раз в жизни, но, возможно, не его, а того, кто его привёз в этот лес? Может, он помнит последнее, что отпечаталось в сознании? Или так зовут человека, который ему дорог.

– А меня Настя, – зачем-то представляюсь, хотя понимаю, что он не запомнит.

– Настя… – звучит эхом. – Подари мне счастье…

А после произнесённого его веки опускаются, что свидетельствует об окончании беседы. Да и беседой это не назвать, но теперь я хотя бы понимаю, что никакой агрессии и желания навредить себе или мне нет.