Глава 13 · Поцелуй

Алька заснула часов в восемь и честно думала, что продрыхнет как минимум до ночи, но проснулась уже в полчетвёртого. Айти так и не появился, но в номере немного пахло дымом, особенно от белых простыней, а на столике у кровати в стакане стоял куцый букет из алоцветов.

– И где нашёл только, осень же, – с болезненной нежностью пробормотала Алька, прикасаясь к нежным, шелковистым лепесткам, обвисшим, как тряпочки. Цветы выглядели немного пожухшими. – Лучше бы сам явился.

Аккурат когда она вышла из душа и переоделась в чистое, мысленно похвалив себя за прихваченную из дома смену одежды, телефон завибрировал и пришло сообщение от Дрёмы: «Как проснёшься – перезвони мне, вместе позавтракаем (пообедаем)».

Эти скобочки – уточнение – умилили до невозможности.

На звонок Дрёма ответил после первого же гудка, словно ждал.

– Доброе утро, вернее, день! Как спалось?

– М-м… хорошо?

– Оу, а я надеялся, что холодно и одиноко, – хмыкнул в трубку Дрёма, возвращая давнюю шутку. – В общем, я уже почти закончил с делами и подъезжаю к отелю. Если хочешь вместе перекусить, спускайся вниз, в тот же ресторан, что и вчера, минут через десять.

Алька мысленно повторила сказанное – и ужаснулась.

– Поработал? Ты вообще спал?

– Меня все спрашивают! Но вообще-то, да, я поспал целых пять часов и даже успел забрать пальто из химчистки, – похвастался он. – Тут открылась одна при отеле, и даже неплохая. Гречин всё хорошеет и хорошеет… Кстати, новости о Костяном тоже хорошие.

– Ого. И какие?

– Расскажу при встрече, – ответил Дрёма и коварно положил трубку.

До ресторана он умудрился добраться первым и даже занял столик у окна, за большим фикусом, немного отгораживающим их от остального зала и обеспечивающим некоторую приватность.

– Ого! – округлил Дрёма глаза, когда увидел её, и поспешно отложил телефон с рабочим блокнотом. – Тебе очень идут яркие цвета. А я почему-то думал, что ты носишь только чёрное.

На Алькин взгляд, одета она сейчас была не то чтобы ярко – болотно-зелёный свитер и рыжая твидовая юбка чуть ниже колен… Но по сравнению со вчерашним неброским нарядом и впрямь выходил изрядный контраст.

– Потому что я два раза вышла в чёрном? – хмыкнула она, присаживаясь за столик. Что ни говори, а комплимент оказался приятным, но ещё приятнее – искреннее удивление в глазах Дрёмы и проступивший на щеках румянец. – На самом деле я редко чёрное ношу, просто так совпало.

– Я мог бы догадаться, – кивнул Дрёма, и румянец стал интенсивнее. – Учитывая обстоятельства нашей первой встречи. В этом году, – уточнил он.

Алька вспомнила, как выбежала открывать дверь в красной кружевной сорочке, – и тоже вспыхнула. К счастью, как раз подскочил официант с настырными вопросами про заказ и не менее настырными советами – и деликатная тема увяла как-то сама собой.

Дрёма заказал стейк с зелёными стручками на гарнир; Алька, прислушавшись к себе, попросила томатный суп с тефтельками и нацелилась было на яблочный пирог, когда Дрёма вдруг её остановил:

– Лучше не надо, он здесь суховатый, мне сказали. Зато я знаю хорошую кондитерскую, у них есть тарталетки с клубникой. Ты ведь любишь клубнику? И кофе.

– Тебе же нельзя, – хмыкнула она.

– А там кофе без кофеина, – ответил он невозмутимо. – Так что? Заодно прогуляемся. Город красивый, погода ясная. Ты выглядишь потрясающе, а я почистил пальто, так что со мной не стыдно идти рядом, – подкупающе улыбнулся он, краешками губ, чуть подаваясь вперёд. Официант, правильно считав атмосферу, растворился в воздухе. – Так как?

Память подкинула образ Айти – не соблазнительного, из снов, а тот раз, когда он шёл по улице в Краснолесье, заслушался собеседника и врезался лбом в столб.

Стало тепло, а ещё – грустно почему-то.

– Звучит как свидание, – уклончиво ответила Алька, глядя в сторону.

Дрёму это ничуть не смутило.

– И отлично звучит! – с жаром подтвердил он. – Мы всё равно ведь собирались поговорить, верно? Так лучше это сделать не в напряжённой обстановке, а на ходу. По моему опыту мороженое, к месту употреблённое, помогает пережить многие сложные моменты! И подсластить неприятные разговоры. К тому же я бы хотел дождаться результатов работы местного сыска, вернее, группы Сэлэнгэ, и уже потом возвращаться. Ты не против? У тебя нет ничего срочного по работе?

На слово «работа» Алька среагировала однозначно, мгновенно переключаясь в другой режим, и задумалась, просчитывая сроки.

– Нет, вроде всё успеваю. Кое-что совсем немного надо поправить и можно отправлять, так что на один день могу задержаться без проблем. И даже на пару дней.

– Отлично! – просиял Дрёма. – Не сидеть же два дня в номере, в замкнутом пространстве, верно?

На замкнутые пространства у Альки с некоторых пор появилась аллергия.

– Нет, конечно, – ответила она слишком поспешно… и только потом сообразила, что, кажется, опять почти согласилась с Дрёмой, хотя и не собиралась. – Вот леший, как ты это делаешь?

– Что делаю?

– Уговариваешь, – буркнула она смущённо.

– Чистая логика! И немного личного обаяния, – обворожительно улыбнулся Дрёма и поиграл бровями. – Соглашайся, Алика. Будет весело. Я очень здорово умею развлекать, правда.

«Именно после таких слов, – подумала она мрачно, – развлечения обычно заканчиваются и случается какая-нибудь катастрофа».

Но вслух сказала:

– Вот и проверим.

За обедом Дрёма сыпал любопытными фактами и случаями из практики. Рассказывал всё подряд. О том, как на городской площади, той, что перед Народным театром, одним особенно жарким летом завелась полудница; о том, как два года назад выслеживали ведьму-серийницу, промышлявшую проклятиями; о том, что практикующему колдуну желательно хотя бы пару раз в месяц есть мясо с кровью.

– Что, правда? – удивилась Алька. – Это не суеверие?

– Увы, – трагически задрал брови Дрёма. – Если пренебрегать правилами, то силы могут закончиться в любой момент. Обычно этот момент неудобный. Я вот лет до двадцати регулярно попадался, потому что мясо не любил, оно же пахнет! Потом, конечно, привык. Но восполнять силу нужно не только так, разумеется. Ещё хорошо бы время от времени ходить босиком по земле – зимой это затруднительно, как понимаешь. Или, например, смотреть на луну, на звёзды, встречать солнце и провожать, почаще заниматься… – Он осёкся и с преувеличенным интересом уставился в собственную тарелку. – Хм, а стейк хорош! А ведь грибной соус выглядел подозрительно, и…

Альке стало смешно.

– Чем заниматься почаще? – уточнила она невинным тоном. И, повернув ложку, поймала солнечный зайчик и послала ему в глаз. – Дрёма? Дрёмушка?

– Спортом?

– Ты правда это хотел сказать? Тогда почему не договорил? Как подозрительно.

– Алика…

– Я ещё слышала, что колдунам обманывать нельзя, от этого цвет лица портится.

Он заржал и закрыл лицо руками, а потом признался сквозь смех:

– Любовью надо заниматься почаще, любовью. Вот леший! Зачем ты это спросила? Зачем я это вообще ляпнул?

– Ну как зачем, интересно же, – фыркнула Алька. – И что, следуешь этому правилу? Как часто занимаешься любовью? График есть? Претенденток много?

– Алика, пощади…

Он был милый и смешной, и уши у него покраснели по-настоящему, но голубой глаз смотрел в щёлочку между пальцами – лукавый, бесстыжий. От этого становилось как-то просто и спокойно, и проблемы отодвигались в бесконечность, становились лёгкими, как золотое кольцо, превращённое в сухой осиновый лист.

«Вот только всё равно на самом деле это кольцо, – подумала Алька, рефлекторно накрывая ладонью мешочек с кольцом, спрятанный под свитером, и сердце кольнуло, как иглой. – И проблемы всё равно проблемы».

Тайну личной жизни Дрёма так и не раскрыл, с каменным лицом сославшись на закрытую информацию. Так и сказал замогильным голосом: «Объект засекречен на высшем уровне, данные удалены». А про Алькиных любовников в ответ не спросил, хотя имел право пошутить. Может, из деликатности, потому что помнил про Светлова…

А может, потому, что держал в голове Айти.

На прогулку они отправились часов в пять. Солнце уже клонилось к закату, хотя и было ещё довольно высоко; ветер дул сильный, но тёплый, южный, и жёлтые листья под липами водили хороводы. Дрёма много рассказывал о своём детстве – о том, как частенько увязывался в командировки с отцом, о том, что сменил три школы по разным причинам; о том, как сколотил из дворовых пацанов команду отчаянных искателей приключений, и как они начали проверять по очереди разные городские легенды, и как пробрались однажды ночью в заброшенную водонапорную башню, якобы принадлежавшую колдуну, и нашли там сундук, окованный цепями, а в сундуке человека.

– Это и оказался тот колдун! – живо пояснил Дрёма, взмахивая рукой, в которой держал стаканчик. Кофейная пена брызгами осела на брусчатке, на желтеющих уже листочках шиповника. – Мой, между прочим, будущий учитель, Вук Добромыслов. Он в этом сундуке сто лет просидел, пока я его не вытащил.

– Ого, – неподдельно удивилась Алька. Сказки о колдунах, заточённых в камне, в колодце или в сундуке на дне озера, она слышала не раз, но не думала, что это может быть правдой, хотя бы даже и частично. – Сто лет, надо же… И он был жив всё это время?

– Ну да, – кивнул Дрёма. – Зарос только, как зверь. Его же прокляли. Правда, когда я часть того проклятия взял на себя, взламывая сундук, Вук начал потихоньку стареть… Сейчас он на пенсии уже, живёт в пригороде, разводит кур. Ну, приезжает иногда в столицу, если сложное дело. Или просто повидаться.

Алька тоже рассказывала о себе, в основном всякое детское. Про Даринку, про других девчонок, про то, как они носились по округе буйной ватагой, докучая лешим и водяным. Рассказала про бабушкин сайт для консультаций, и про то, как тётя Веленика случайно приворожила своего будущего мужа и что из этого вышло, и про Вельку, и про тётю Тину и её кондитерскую…

Дрёма слушал. А потом глянул вверх, на небо – оно зарделось на западе, а солнце уже почти опустилось за горизонт, невидимое за многоэтажками – и спросил деликатно:

– Этот твой Айти тоже из Краснолесья?

И сразу стало неловко.

«Ладно, – подумала Алька обречённо. – Однажды же мы должны были вернуться к этой теме».

Она опустилась на лавку под раскидистой старой липой. Дрёма немного постоял рядом, но потом тоже сел. Быстро темнело; становилось прохладнее. Как-то незаметно они забрели в городской парк. Формально он закрывался в семь, но Дрёма махнул удостоверением, и их пропустили… Тогда, поначалу, отсутствие толп на дорожках и тишина показались приятными, но сейчас откровенно тяготили.

– Нет, – ответила Алька наконец. – Он ко мне в поезде подсел, а потом как-то завертелось.

Дрёма вытянул свои длиннющие ноги и откинулся на спинку, задирая голову вверх. Открытое горло выглядело уязвимым – белая кожа, кадык, расстёгнутый воротник пальто… На правой руке поблёскивал перстень с печаткой из перламутра, а на запястье виднелась нитка чёрных бус, крупных, зернистых, с крошечными знаками, вырезанными на них.

– Ага, – произнёс Дрёма куда-то в высокое рдеющее небо. – Ясно. Ты ведь знаешь, кто он?

– Летавец, – тихо ответила Алька. – Огненный змей.

– Он не принимал облик твоего… – начал было Дрёма и оборвал себя сам, резко накрыл лицо руками, а потом почти сразу сел нормально. – Я не буду ничего говорить, но надеюсь, что ты знаешь, что делать. В конце концов, не мне тебя осуждать.

– У тебя слабость к антропоморфной разумной нечисти, я помню, – деревянно кивнула Алька.

Лицо у Дрёмы стало сложное, как будто он хотел сказать что-то типа: «Ну, разница в том, что с нечистью я не сплю» – или что-то подобное, но из-за деликатности сдерживался.

– Когда ты попросила меня разузнать о сожжённом колдуне, то имела в виду его? – спросил он вместо этого.

И Алька сказала:

– Да.

Сердце ухнуло в пятки и вяло затрепыхалось где-то там.

«Теперь, наверное, не станет помогать».

– Ага. Ясно, – снова повторил Дрёма и сам себе кивнул. Потом глубоко вдохнул, точно собираясь с мыслями… И выдал скороговоркой: – Кстати, насчёт Костяного! Есть новости. Мои ребята всё-таки вышли на человека, арендовавшего в банке ту злосчастную ячейку, и да, это, похоже, наш пропавший «седьмой». Ну, выживший, помните рассказ Варвары?

– Да, – с облегчением подтвердила Алька, смутно надеясь, что на этом всё и про Айти они больше говорить не станут. Почему-то отвечать про него было ужасно стыдно, хуже, чем на том самом первом допросе, когда тётка в погонах строго интересовалась, какие отношения связывали её с убитым Светловым, получала ли она удовольствие от этих отношений и как часто. – На раскоп приехали семеро, а трупов нашли шесть, но последнего члена банды никто из свидетелей описать не мог.

– Примерно так, да! – Дрёма потянулся. – Ну, его уже допрашивают. Это оказался местный умелец, гречинский. Не колдун, хотя кое-что может. Не совсем дурак, но, как большинство преступников, мыслит ограниченно. Скормить шестерых подельников Костяному, чтобы спастись, он додумался. Толкнуть золото через свои связи в ломбард по дешёвке, вместо того чтоб медленно и с риском для жизни сбывать коллекционерам за большие деньги – тоже… И, раз всё удалось, решил, что он великий знаток колдовства. Часть золота, самые приметные и сложные для продажи вещи, типа золотых чаш, он с подельником переплавил, а слитки сдал на хранение в банк. За плату, так что формально – «продал» золото.

– Но банковский сотрудник же его не покупал? – нахмурилась Алька, с готовностью погружаясь в расследование, лишь бы не возвращаться к разговорам о летавцах в целом и об Айти в частности.

– Формально нет, – вздохнул Дрёма. – Но вообще это лотерея. Многое зависит от того, насколько сотрудник соотносит себя с местом работы, думает «мне принесли» или «нам принесли»… Ну и плюс Костяной, похоже, всерьёз настроен собрать всё украденное золото, и это проблема. Мои ребята сейчас работают над тем, чтобы его опередить, но нужно проработать какую-то защиту для найденных сокровищ, желательно многоуровневую. Шкатулка в мешке, мешок в сундуке, сундук в запечатанном хранилище. И в любом случае это временная мера.

– Потому что главное – избавиться от Костяного?

– Ага, – кивнул Дрёма. И уточнил нехотя: – Если от него можно избавиться вообще. Я тут глянул на образцы костей из кургана, которые подогнали днём ребята из местного сыска. Так вот, эти кости в ведовском смысле – единое целое с теми образцами, которые ты вышибла из Костяного, когда двинула ему зеркалом в лоб.

– Я вышибла? – не поверила Алька. – То есть, ну… Я правда отколола от него кусочек?

– Парочку, – хмыкнул он. И глянул искоса. – Помни, пожалуйста, об этом. Ты и выход из кургана едва не пробила одной кочергой, на чистой ярости… Но даже очень сильные люди могут попасть в беду. И могут нуждаться в помощи.

От его слов в груди защемило. Он говорил так, как могла бы сказать баб Яся, или тётя Веленика, или Велька… Как семья; как тот, кто действительно гордится ею, и уважает, и любит, но в то же время беспокоится – и стремится защитить.

Защитить, не ограничивая.

– Учту, – кивнула Алька скованно, переводя взгляд на заросли шиповника с другой стороны дорожки, подстриженного аккуратно, как по линейке. Пахло опавшей листвой, скошенной травой от лужаек, а ещё дымом, но совсем слабо. Окна высоток за парком горели мягким жёлтым светом. Ветер почти стих. – Насчёт Костяного… Получается, что в игрушке, которую он забрал, когда убил всю семью, тоже было золото?

Дрёма вздохнул, опустив взгляд.

– Скорее всего, но мы этого уже не узнаем. По ломбардам и антикварным магазинам часто ходят люди, что называется, в теме. Не колдуны и ведьмы, но разбирающиеся и понимающие. Возможно, кто-то сообразил, что за опасная вещь попала к нему в руки…

– И решил передать другому? Вместо того, чтоб пойти в сыск?

– Люди склонны принимать простые решения. Да и к тому же в сыске за проклятую вещь не заплатят, а изымут как улику, – недобро улыбнулся он, но улыбка почти сразу угасла. – А так можно отбить хоть что-то… Ты не замёрзла? Хочешь, вернёмся в гостиницу?

Алька кивнула рассеянно, и они пошли к выходу из парка. Фонари мерцали; мысли путались. По пути Дрёма взял её за руку, деликатно и ненавязчиво. Сперва коснулся вскользь, позволяя привыкнуть; потом осторожно погладил пальцем ладонь, выписывая не то восьмёрки, не то круги… и нежно сжал, почти невесомо, давая возможность отдёрнуть руку.

Почему-то Алька не стала.

От Дрёмы слабо пахло каким-то древесным одеколоном, а ещё – почти выветрившейся отдушкой из химчистки от пальто. От прогулки на холоде губы у него стали обветренными; на щеке алела поджившая царапина – то ли порезался, когда брился, то ли накануне зацепило чем-то в склепе… Он на удивление много молчал, почти всю дорогу, словно размышлял, и хмурился иногда

А когда они поднялись на нужный этаж и добрались до своих номеров, то повернулся к Альке с таким жизнерадостно-вежливым выражением лица, с каким обычно говорят: «Ну, доброй ночи!»

Но застыл; уголки губ у него странно дёрнулись.

И он спросил:

– Алика, у тебя были мужчины после Светлова?

Выглядел он при этом как человек, который морально готов огрести по лицу.

Алька честно прислушалась к себе: злюсь, обиделась? И поняла, что нет, не обиделась и не злится. Было горько и немного стыдно. Но если кто-то и понимал её, то Дрёма, который расследовал это дело и который даже тогда, загруженный по самую макушку, нашёл время, чтобы устроить её судьбу, помочь и поддержать издали, из тени, ничего не требуя взамен.

Полная противоположность Светлову.

«…но ведь тоже колдун», – пронеслось в голове, и Алька поёжилась.

– Ну… кто-то был, – ответила она. – Я… я пробовала встречаться, и мне даже некоторые нравились, но ничего серьёзного не вышло. Никаких трагедий, просто не сошлись, и всё.

– Бывает, – согласился Дрёма, опустив ресницы. И сжал пальцы чуть сильнее; Алька только тогда поняла, что они до сих пор держатся за руки. – Ты мне нравишься. Правда. Очень.

И наклонился, осторожно целуя её.

…он был повыше, но не сильно, примерно на полголовы. Самая удобная разница, чтобы танцевать – и чтобы целоваться тоже. Руки у него были холодными – ещё бы, после долгой прогулки, а прикосновения – осторожными. Он огладил плечи, потом спину. Чуть отстранился, точно воздуха набирая, и поцеловал снова, уже более напористо, раздвигая губы языком.

Сердце зачастило; ноги подкосились.

«И что я вообще творю?..»

Алька подалась вперёд и вверх, привставая на цыпочки, и обняла его в ответ. Ей было одновременно страшно и хорошо – и совершенно непонятно тоже, потому что Дрёма ей правда нравился, и он был хорошим, и правда заботился о ней.

И он уж точно не летал к нескромным вдовам, просто чтобы утолить голод.

– Алика, – выдохнул он в ухо, покусывая мочку, и скользнул губами вниз, к шее. – Ты… ты невероятная, ты огонь, ты…

А потом он запустил ей руку под свитер и нежно огладил спину, кончиками пальцев пересчитывая позвонки.

И Альку накрыло.

Словно переключился рычаг от «страшно и хорошо» к «просто страшно». Дрёма был весь увешан оберегами с ног до головы, и понятно – он ведь колдун, сыскарь…

Но Светлов тоже был колдуном.

Только злым, конечно…

– Нет, – выдохнула Алька, отталкивая его. К горлу от паники подкатила тошнота. Мысли разбежались, не осталось ни одной, но она понимала чётко, что сейчас не сможет ни поцеловать его снова, ни позволить прикоснуться к себе, ни тем более раздеться. Немыслимо; невозможно. – Нет, прости, я…

Дрёма застыл.

Она сделала шаг назад, выворачиваясь из объятий, нашарила непослушными пальцами в кармане карточку, приложила к замку – и шмыгнула в номер. Там ноги отказали окончательно. Алька съехала спиной по двери, совершенно обессиленная, и зажмурилась, обнимая колени. Во рту был привкус крови; в висках стучало.

Думать и разбираться в том, что она чувствовала, не хотелось.

Прошло, наверное, минут двадцать, прежде чем дурнота окончательно схлынула. Алька с трудом поднялась, добралась до кровати, села. Нашарила бутылку с минералкой, стоявшую в изголовье, сделала пару глотков… А потом достала телефон и поступила так, как всегда поступала в сложные моменты.

Открыла сайт и начала просматривать билеты на поезд до столицы.

Через час она уже была на вокзале, с сумкой на плече; когда села в купе – спальное, повышенного комфорта, других не нашлось – отправила Дрёме копию своих билетов, ничего не поясняя.

Он прочитал, но не ответил.

Через полчаса поезд тронулся.

Поначалу Альку колотило, не то от холода, не то от нервов. Она лежала на полке ничком, накрыв голову подушкой, и старалась ни о чём не думать. Потом отпустило. Она попросила проводницу принести чай и что-то сладкое; разложила вещи и достала дорожную косметичку. На вторую полку никто не претендовал, и хорошо – можно было беспрепятственно занять всё купе, нагло вытянуть ноги поперёк прохода, пить чай и пялиться в темноту за окном.

Близ станций появлялись фонари – возникали неожиданно из мрака и словно наотмашь хлестали светом по глазам.

Потом какое-то время ничего не было видно.

Она вяло размышляла о том, не позвонить ли баб Ясе и не рассказать ли всё; потом подумала о Даринке. Но взяла телефон – и увидела, что уже час ночи.

– Все уже спят, – пробормотала она. – Ну я попала…

– Ещё как, – вздохнули рядом.

Алька подняла взгляд.

На полке напротив сидел Айти, кто ж ещё – весь в чёрном, как потухший уголёк. Глаза у него слабо светились в темноте; бледные губы были плотно сомкнуты. Он смотрел в сторону.

– Ты сердишься? – спросила Алька кротко, подтягивая колени к подбородку.

– Почему я должен сердиться?

– Потому что, ну… Мы с Дрёмой целовались. И у нас было свидание.

– Я айтварас, – ответил он неохотно, прикрывая глаза. – Я не могу сердиться на такое. Даже если ты скажешь сейчас, что хочешь переспать с нами одновременно, я с радостью соглашусь и… Мне тревожно за тебя, – сказал он вдруг. – И я не хочу, чтобы тебе причиняли боль. Если бы он попытался что-то сделать силой, я бы оторвал ему голову и яйца в глотку засунул.

Момент не располагал, но это прозвучало так мирно, расслабленно даже, что Алька невольно хихикнула. Айти глянул на неё искоса – и подмигнул.

Поезд проехал очередную станцию; безжалостно яркий фонарь резанул светом по купе.

– Звучит так, словно ты за нами подглядывал.

– Присматривал, – признал он с усмешкой. И вдруг взгляд у него словно остекленел: – И это не моё дело, но кое-что я хочу сказать… должен. Ты испугалась своего Дрёму не потому, что он похож на твоего убитого жениха. Я ведь видел, я знаю: в твоём сердце никакого мертвеца нет и страха тоже нет.

Айти замолчал, прерываясь, а потом провёл себе ладонью по лицу, сверху вниз, точно паутину стирая… и лицо у него стало точь-в-точь как у Дарёна Светлова, и улыбка та же, краешками губ, и чёлка белёсая свесилась на лицо, и глаза сделались серо-зелёно-голубые, почти прозрачные, и…

Алька сглотнула, пережидая короткий приступ дурноты, а потом кивнула:

– Договаривай.

– А что тут договаривать… – выдохнул Айти и отвёл с лица волосы назад, снова становясь самим собой. – Ты его испугалась, потому что он настоящий. Живой, из плоти и крови; вы можете любить друг друга по-настоящему, у вас могут быть и дети, и общий дом.

– Ты тоже настоящий.

– Сама ведь знаешь, что нет.

Она вздрогнула, как от пощёчины, и отвернулась к окну.

– Сгинь.

…а когда повернулась снова, никакого Айти рядом не было.

На вокзал поезд прибыл до рассвета. По идее, был комендантский час, но соблюдался он вяло: Альке позволили выйти на улицу и сесть в такси, не дожидаясь утра. Водитель на сей раз попался молчаливый и мрачный, но зато ловкий: умудрился как-то поднять шлагбаум и доехать до самого подъезда.

Квартира встретила Альку запустением и запахом прокисшей клубники – в миске оставалось несколько ягод, и они успели за пару дней покрыться синеватым пушком. Было холодно; окна без обережных лент выглядели пустыми.

«Завтра повешу», – подумала она.

Бросила вещи в стирку, сходила в душ – и завалилась спать.

На стрессе спится либо ужасно, либо слишком хорошо. У Альки случился второй вариант. Веки она разлепила только утром следующего дня, и то с трудом. Было солнечно, немного потеплело. Двор за окнами утопал в золоте, в охре; ребята во дворе носились с гиканьем и играли в Костяного и сыскарей.

«Надо вставать», – подумала она; но, если честно, совсем не хотелось.

Плесневелая клубника куда-то подевалась, и кухня в целом сияла чистотой. В глубокой тарелке на столе ждали своего часа бутерброды, закрытые пищевой плёнкой, а постиранные вещи сушились на балконе… Айти не бросил её, не исчез, но попадаться на глаза пока не спешил, и Алька была ему за это благодарна.

Дрёма не писал и не звонил тоже, но из дурацкого чата не удалился.

До середины дня Алька меланхолично вышивала обережные знаки по ленте, благо материала оставалось ещё много. Васильки выходили ровными, аккуратными, узнаваемыми; стежки ложились легко. Мысль была одна: хоть бы всякое зло прошло стороной, хоть бы немного пожить в покое…

«Хотя такое не сбудется, наверное, – пронеслось в голове. – Где покой-то? Разве что в могиле».

Закончив с вышивкой, Алька немного растерялась. Подумала, не стоит ли приготовить ужин, но решила, что прогуляется до кулинарии и возьмёт что-то там. Планов никаких не было, желаний тоже. В конце концов она даже набралась храбрости и позвонила баб Ясе; рассказала всё, опуская только детали мимолётного романа с Дрёмой и самую жуть в кургане. А так – ничего не утаила. Ни про Айти, ни про Костяного и его золото, ни про свои метания… Ожидала подсознательно, что баб Яся станет её упрекать, но та помолчала немного в трубку, а потом сказала:

– Может, к нам вернёшься? Дома и стены помогают. Да и время такое сейчас, самая красота в году… А Велька, дурачок, кота притащил домой.

– Котёнка?

– Да какого котёнка, прямо кота. Здоровенная животина, ему уж, наверное, год. Дымчатый, зеленоглазый – красавец! Я уж думала, нечисть какая, а оказалось, что его с поезда ссадили. То ли убежал от кого, то ли и впрямь ехал безбилетником, – пошутила баб Яся и сама засмеялась. А потом повторила: – Приезжай, правда.

– Я приеду, – пообещала Алька. – Может, прямо на днях, только билеты куплю… Напишу тогда, ладно?

– Пиши, – откликнулась баб Яся. – Мы подождём. Береги себя, Алёночек… И от Никуси тебе привет!

Алька улыбнулась снова:

– И ей привет… И да, передай тёте Веленике, что она была права!

Баб Яся хохотнула и пообещала передать.

Перед прогулкой Алька проверила кольцо: как там оно, ощущает ли себя по-прежнему листочком – или снова уже потяжелело? Но заговор пока держался крепко; всё же именование ей, как и маме, действительно удавалось хорошо. Одна мысль потянула за собой другую, одно воспоминание – ещё пяток… Когда Алька уже обувалась, то зацепилась взглядом за дверь, которую за последние два года почти никогда не открывала.

– Надо двигаться дальше, – пробормотала она, шагнула – и нажала на ручку.

Щёлкнул нехотя замок.

Комната выглядела… обычно, пожалуй. Как всякое место, где убираются раз в полгода и совсем не живут: пыль на столе, пыль на серванте, на деревянном изголовье кровати тоже пыль. На тумбочке лежала книга, которую мама не успела дочитать, какой-то любовный роман в мягкой обложке, и стоял стакан для воды. На окне чернели пустые кашпо из-под цветов и торчала нелепая статуэтка оленя из красного дерева. С ветвистых рогов свисали самодельные плетёные браслеты и одна тоненькая серебряная цепочка с кулоном-веточкой.

Фотография на столе – мама, папа и маленькая Алька, где-то на море, с пакетом черешни – лежала лицом вниз.

Страшно не было, и больно тоже. Комната выглядела пустой, только и всего.

Как старое птичье гнездо, сброшенное ветром на землю.

Когда Алька возвращалась из кулинарии, телефон в кармане завибрировал. Дрёма написал в чат – сухо, скупо, без приветствий и лишних расшаркиваний, просто сбросил несколько файлов с короткими комментариями: «Интересное», «Так себе вариант», «Пригодится для общего развития», «Скорее всего, то, что ты искала».

Это были фотокопии из архива – два десятка страниц историй о сожжённых колдунах. Оказывается, лет двести тому назад так развлекались гораздо чаще, чем Алька думала. Она присела на лавочку, поставила рядом пакет; открыла банку с газировкой и в мягком закатном свете принялась изучать записи. Сперва просмотрела бегло, потом перечитала внимательнее… Наконец вздохнула глубоко и перезвонила баб Ясе.

– Привет, это снова я, коротко. В общем, возвращаюсь, но, скорее всего, послезавтра, потом точнее напишу. А завтра еду в Светлоречье.

Судя по грохоту, баб Яся что-то уронила.

– В Светлоречье? Ты чего там забыла?

– Сама не знаю, – призналась Алька. – Может, и ничего. Приеду – и разберусь.

В тот момент она сама почти верила в это.