Глава 14 · Злые языки, старые кости

– …следующая остановка – Светлоречье. Время стоянки – одна минута.

Алька вздрогнула, резко просыпаясь.

Гнусавый голос, объявляющий станции, до сих пор звучал в ушах; сердце заполошно колотилось. За окном колыхался густой туман, и поезд летел сквозь него, как слепой. Она встала сегодня ни свет ни заря, выпила какое-то неимоверное количество скверного кофе, успела продуктивно поработать и разделаться со всеми «халтурами», которые жадно нахапала на неделе. Задание из редакции почти добила тоже, но отправлять не стала – из уважения к начальнице и установленным срокам.

– Значит, минута, – пробормотала Алька, потягиваясь. – М-да.

Прежде это никогда не задерживалось в сознании, шло фоном. Но вчера она слишком долго читала о Светлоречье – всё, до чего сумела дотянуться, от газетных заметок до солидных монографий по истории родного края. И сейчас, пожалуй, могла оценить иронию судьбы: когда-то богатый центр торговли, столица Еловецкого княжества, древняя родина всякого колдовского люда, а теперь – просто кружочек на карте, умирающий городок, в котором с каждым годом жителей всё меньше.

И даже остановка поезда короче, чем в деревне.

А много-много лет тому назад тут было куда веселее. Город раскинулся у слияния трёх больших рек – Ивляницы, Чурихи и Беляны. На высоком холме стоял княжий терем, чуть дальше – два поселения: Оружейная слобода, где, согласно историческим хроникам, размещалась дружина, и Вольная слобода, где жили все остальные. А Светлоречьем тогда называли регион целиком – долину трёх рек, болотистые низины и поросшие лесом холмы, которые тянулись и тянулись почти до самого Краснолесья.

Осины тут, кстати, не росли. Зато встречались тысячелетние дубы, у которых проводили свои обряды ещё древние колдуны. И много чего ещё – ясени, липы, берёзы… Леса славились грибами и ягодами; из дикого зверья водились кабаны, медведи, лоси, волки, лисы – словом, встречалось всякое, и опасное тоже. Но, кроме красивой природы, нынче Светлоречье ничем похвастаться не могло. Две фабрики, построенные в эпоху промышленного подъёма, закрылись; город постепенно разрушался, княжий терем и Оружейную слободу отыскать могли разве что археологи. А из более современных достопримечательностей осталась кирпичная водонапорная башня с орнаментом в виде рыбьих хвостов, театр кукол, краевой музей и мельница, построенная на развалинах старой заново, с нуля.

Колдуны и ведьмы здесь, правда, по поверьям, рождались по-прежнему чаще, чем где бы то ни было ещё. Алька об этом знала, потому что баб Яся сама рассказывала, как ездила рожать тётю Веленику именно в местной больнице.

…туман на станции был густой, как молоко.

Алька шагнула с подножки – и словно очутилась в безвременье. Звуки были приглушённые, человеческие фигуры казались размытыми: поди разбери, не то величавая боярыня идёт в старинном сарафане, в соболиной накидке, не то тётка в пёстром стёганом пальто на синтепоне.

Или две тётки.

– Так, – выдохнула Алька, оглядываясь. Старинное белокаменное здание вокзала с красивой вывеской было закрыто на ремонт, и его функцию временно выполнял передвижной фургончик. – Камеры хранения здесь, конечно, нет. Ну, значит, поищу гостиницу.

Гостиниц в Светлоречье было аж шесть штук. Одна из них располагалась аккурат напротив краевого музея, который Алька как раз собиралась навестить; с торца её кокетливо подмигивала разноцветной гирляндой кофейня. Это показалось хорошим знаком. Номера были свободны почти все – выбирай любой; Алька заселилась в большой и светлый, с видом на площадь, закинула чемодан в номер, забежала в уборную – и, не откладывая в долгий ящик, отправилась по делам.

Брусчатка на площади казалась мягкой, настолько, что тянуло даже наклониться и проверить, не крошится ли она под ногами. От тумана лицо сделалось влажным. Алька завернула в кофейню, к мерцающим огонькам; на перилах опустевшей веранды подрёмывали две пёстрые кошки, дёргая ушами во сне, а внутри, за прилавком, протирал чашки симпатичный белобрысый парень, с виду ровесник Вельки или чуть старше.

«Опять блондин», – кольнуло в груди, хотя ни на Светлова, ни тем более на Айти похож парень не был.

Меню напитков оказалось на удивление обширным. Некоторые названия Алька даже и не слышала раньше, поэтому из осторожности заказала безопасный латте на лавандово-ореховом молоке, а к нему взяла две калитки – одну сытную, с сыром и грибами, а другую сладкую, с яблоками и карамелью. Села, конечно, у окна, с видом на затуманенную площадь; люди выныривали из мглы совершенно неожиданно, поднимались по металлическим ступенькам, звякали ветряным колокольчиком над дверью, брали кофе навынос и уходили – куда чаще, чем можно было ожидать от полумёртвого старинного города. На стойке, справа от кофемашины, курилась тоненьким дымком благовонная пирамидка, наполняя воздух запахом смол, мирры и чего-то ментолово-свежего, смутно знакомого… Алька хотела потянуть время, но вкусное всегда ешь быстрее – а калитки были о-го-го, да и кофе тоже. Уходя, она снова подошла к стойке и оставила чаевые в стаканчике с надписью «на учёбу»; хотела тайком, но белобрысый бариста заметил и поблагодарил.

– У вас тут интересное меню, – неловко сделала она комплимент. – И вообще красиво.

– А, да! До меня тут парень работал, он всё это и придумал, – гордо ответил бариста. И добавил немного разочарованно: – Жаль, что уволился, к нему тут такие толпы шастали…

У Альки дыхание перехватило.

– Да? И как его звали? – вырвалось у неё. И тут же она себя мысленно обругала, а вслух исправилась: – Впрочем, какая разница… Тут и сейчас здорово!

Бариста заулыбался.

Как ни странно, музей работал до девяти вечера. Открывался он тоже отнюдь не рано, в полдень, но всё-таки Алька подсознательно ожидала уткнуться в закрытые двери – и страшно изумилась, когда выяснила, что для посещения открыта не только сама экспозиция, но и буфет, раздевалка и даже микроскопический сувенирный магазин. Для проформы пошатавшись по залам, которые ещё в школьную пору исхожены были вдоль и поперёк, она глубоко вдохнула – и направилась добывать историческую справку из самого надёжного источника, какой только есть на этом свете.

Из музейной тётки.

За минувшие десять лет она не изменилась нисколько – пережжённые букли цвета баклажан, богатырское телосложение, однотонное платье защитного цвета, немного напоминающее маскировочный чехол для грузовика, и внимательные карие глаза, спрятанные за толстыми-толстыми стёклами очков. Тётка читала книжку, которую издали из-за аляповатой обложки можно было легко принять за сентиментальный роман. Тем не менее название гласило: «Сравнительный анализ семантических особенностей…» – а дальше шёл совсем мелкий шрифт. Когда Алька приблизилась, тётка с явной неохотой отложила книжку и приняла деловой вид.

– Вам помочь?

– Да, – откликнулась Алька, улыбаясь как можно дружелюбнее. – Понимаете, я тут собираю материал для одной книжки…

– Научная работа? – поправила тётка очки на носу.

Алька хотела кивнуть, но потом вспомнила почему-то Дрёму и выпалила:

– Любовный роман! Но про вот это всё, наше, родное, про старину, – неловко повела она руками и покраснела так отчаянно, что взгляд у тётки смягчился. – Я, вообще-то, из Краснолесья…

– А, краснолесская, значит, – понятливо кивнула тётка. – По-моему, я вас помню даже, с классом приезжали?

– Да у нас все сюда приезжали, – смущённо ответила Алька.

– Это да… Спрашивайте, чего у вас там?

Немного путаясь в показаниях, Алька вывалила на неё трогательную байку о том, как она наткнулась в документах Еловецкого регионального исторического музея на упоминание загадочного «Светлореченского увала», небольшого кургана в окрестных лесах, где якобы закопали зловредного колдуна, как зацепилась за эту легенду и начала искать… Это было почти правдой. В документах, которые прислал Дрёма, действительно говорилось о том, что «прах сожжённого колдуна развеяли над увалом, а то, что в костре не сгорело, камнем придавили».

– …и там был очень красивый образ: «Взвился колдун в небо, как красная молния, да так там и остался», – закончила рассказ Алька, немного переврав концовку былички. – И вот больше ничего найти не получилось. Думала, может, приеду сюда, на месте разберусь… – и она жалобно посмотрела на музейную тётку.

А та помолчала, выдерживая паузу, сощурила тёмные глаза – и махнула рукой:

– За мной идите, барышня.

И повела её в дальний зал, где хранились образцы народных промыслов.

– Не уверена, конечно, но вы, наверное, имеете в виду историю о небесном змее, точнее, о змее огненном, – начала она рассказывать уже на ходу. – Этот сюжет достаточно устойчив, повторяется и в местных песнях, и в мотивах для прикладного творчества – роспись, вышивка. По основной версии, своим происхождением история обязана комете Возгаря, у неё как раз цикл составляет примерно пятьдесят лет, и впервые её появление зафиксировали в письменных источниках как раз двести лет назад. Итак, сюжет такой: каждые двенадцать лет прилетает огненный змей, ходит по избам, выбирает себе невесту. Одну забирает к себе на небо. На земле её оплакивают и ритуально «хоронят», как мёртвую. И, по поверьям, другие «змеевы невесты» хворают и до срока старятся…

– Похоже на обычного летавца, – вставила Алька с самым серьёзным видом. – Хотя он вроде предпочитает вдов и неудачливых невест, у которых жених погиб или бросил их… Так вы думаете, что «красная молния в небе» – это про комету?

– Изображения на традиционных светлореченских деревянных ложках очень напоминают именно комету, – подтвердила музейная тётка. – Вот, взгляните.

Алька послушно наклонилась к витрине, вглядываясь в рисунки на ложках, мисках, тарелках и подносах. На её предвзятый взгляд, комету изображённая там закорючка напоминала ровно настолько же, насколько змею, объятую пламенем, или раскалённую кривую кочергу.

– Наверное, вы правы, – вздохнула она. – А как это относится к колдуну?

Тётка выждала ещё немного, давая время хорошенько рассмотреть роспись, а потом поманила за собой.

– Вот, – указала она. – Поглядите. На полотенце имеется целый ряд вышитых изображений… Кстати, такие полотенца – традиционный подарок для молодых на свадьбе, там изображались сюжеты либо приносящие счастье, либо поучительные… Так вот, на этих вышитых полотенцах мы видим необычный сюжет: некоего мужчину, судя по одежде и знакам на ней, колдуна, запирают в доме и сжигают. Видите, вокруг горюют женщины? Это невесты, они одеты как невесты, с традиционным головным убором. И они все оплакивают казнённого. А следом, видите, вот здесь – из печной трубы вылетает змей. Раньше эту вышивку толковали как предупреждение для невесты: не поддаваться чарам огненного змея, не уступать соблазну. И я тоже так считала, а потом в запасниках обратила внимание вот на этот лубок… Идёмте дальше.

Они вернулись на два зала назад. Тётка наклонилась над витриной, внутри которой были разложены разноцветные странички, и подозвала Альку.

– Смотрите сюда, – постучала она пальцем по стеклу рядом с надписью «не трогать, не стучать». – Видите?

– Ага, – нахмурилась Алька, переводя взгляд с изображения на изображение. – Что они делают? Похоже на какую-то игру.

В одной части картинки голый парень – его задница была изображена явно с пониманием дела – купался в речке, стоя в воде, самое большее по щиколотку. На берегу была сложена его одежда, что-то красное и сапоги сверху. Рядом толпились девки. Чуть дальше того же парня, уже одетого, но с сапогами в руках, окружили мужики с вилами; потом был изображён горящий дом, рыдающие девки и змей, вылетающий из трубы, а потом – тот же огненный змей, но летящий над деревней, а внизу, на земле – хороводы вокруг какого-то камня.

Если разглядеть картинки ещё можно было, то разобрать надписи рядом с ними – никак: мешало странное начертание букв, изрядно выцветших к тому же, и скудное освещение внутри витрины.

– «Вот колдун, с виду пригож, нравом хорош – воду мутит, перед девками задом крутит», – с выражением прочитала музейная тётка. И неожиданно подмигнула Альке. – Я это наизусть знаю, моя любимая история. Кхм-кхм… Девки за ним наблюдают, отведать… кхм-кхм, чего-то, в общем, отведать желают. Тут, – она снова постучала пальцем, – приводится ответ «колдуна». Та девка ему не мила, эта крива, у той нрав вздорный, а у последней вообще есть жених. В общем, всем отказал… А такого не прощают. И девки, – указующий палец музейной тётки скользнул дальше, – конечно, мстят. Они оговаривают колдуна: мол, он их чарами одурманил и силой взял. Особенно вон, глядите, изощряется «невеста»: в двух куплетах перечисляет, что и в стогу её колдун полюбил, и на телеге, и на лавке… Удивительная прыть, вернее, удивительная фантазия, – одобрительно кивнула тётка. – Ну, и закономерный итог: вилы, сожжение заживо, огненный змей, вылетающий из трубы. И итог, кхм… «Девки пляшут, платками машут; змей летит, хвостом вертит, огнём пыхает, громом громыхает». И предостережение: мол, не давайте девкам в небо смотреть, а то змей их умыкнёт.

Тётка умолкла, с непонятным торжеством поглядывая на Альку.

«Айти, – пронеслось в голове паническое. – Это ведь Айти, да?»

– А… – хрипло выдохнула Алька. Потом взяла себя в руки и продолжила уже нормально: – О, получается, что из трёх источников – история о летучем змее, свадебная вышивка и вот этот лубок – можно сложить целостную картину?

– Целостную и непротиворечивую! – наставительно подняла палец тётка. И улыбнулась гордо. – Ну что, помогла я вам в вашем исследовании?

– О да, – горячо и совершенно искренне откликнулась Алька. В голове у неё была сумятица, а сердце частило. – Слушайте, гм… Как думаете, а этот огненный змей, оклеветанный колдун… Он правда существовал?

Вопрос, логичный и простой, неожиданно выбил тётку из колеи и заставил сникнуть.

Пожалуй, даже и постареть лет на двадцать разом.

– Была у меня подруга, довольно известная, к слову, в наших краях женщина, – вдохнула тётка; она сняла очки и принялась протирать их краем своего защитного балахона, задрав подол, под которым обнаружились полосатые шерстяные чулки. – Влада Драганова её звали, она в этом году умерла… Так вот, она верила, что змей действительно существует, и искала его. Ну, или, по крайней мере, то место, где стоит камень, которым придавили останки сожжённого колдуна. Вот она бы могла что-то прояснить… Ну, это и правда по её части, она же ведьмой была.

Тут в голове у Альки что-то щёлкнуло, и она бездумно выдала:

– Ведьма? Которая Паучиха? Чёрная Вдова?

Музейная тётка переменилась в лице так резко, что её стало не узнать. И разозлилась, и расстроилась, и такой от неё повеяло беспомощностью… А потом она взяла – да и махнула рукой:

– О покойниках плохо не говорят, а это прозвище она не любила, и распространили его родичи третьего мужа. Он алкашом был, запойным, помер – туда ему и дорога…

Она замолчала.

– Простите, – искренне произнесла Алька. – Я… я не хотела, просто как-то первое на ум пришло. Мне не стоило этого говорить. Я… моя подруга собиралась приехать к ней, обратиться за помощью. А потом узнала, что она умерла… Соболезную. Я правда не хотела.

Тётка глубоко вздохнула, явно пытаясь совладать со сложными чувствами, и снова протёрла подолом очки. А потом пожала плечами:

– Ну, что слышали, то и повторили, на всякий роток не накинешь платок. Её и правда так называли… У Влады от последнего брака, от четвёртого, осталась дочь. Вот она пытается материно наследство разобрать, записи её, – неожиданно добавила тётка. – Давайте-ка я вам её адрес напишу. Загляните, может, она что-то и подскажет. Ей нравится, когда люди приходят и спрашивают про Владу, интересуются. Это, наверное, её способ сделать, знаете, такой памятник, нерукотворный, – и она неопределённо повела пальцами. – Люди по-разному горюют, а Мила мать даже нормально и похоронить не смогла.

– Мила? – растерялась Алька. – А, дочь! А почему не смогла?

Тётка приспустила очки на кончик носа и посмотрела на Альку в упор:

– Потому что от Влады толком ничего и не осталось. В дом молния попала, он как спичка сгорел. От неё, по-моему, только зубы и нашли, а ещё титановую скобу, которая после перелома в бедре была… их и похоронили. Вот так.

Адрес Алька старательно записала. Уже стемнело, но время было не такое уж позднее, да и жила Мила Драганова недалеко. Музейная тётка посоветовала наведаться к ней прямо сейчас: мол, ложится она всё равно поздно, да и с утра частенько уходит то по делам, то погулять, её и не застанешь.

Так Алька и поступила.

У Драгановой была квартира по соседству, в двухэтажном засыпном доме, снаружи явно отштукатуренном не так давно и выкрашенном жёлтой краской. Пахло в подъезде всё равно старьём, гнилью и запустением. На каждом этаже – по шесть квартир и длинный-длинный коридор; двери по большей части деревянные, замызганные, одна – обгорелая наполовину и зловеще повисшая на одной петле… Но Альке нужно было дальше, в самый конец, к новенькой чёрной двери, обитой стальным листом.

На звонок сначала никто не отреагировал, а потом застучали каблуки и грудной женский голос спросил:

– Кто там?

Алька поколебалась секунду – и, доверившись своей интуиции, ответила честно:

– Ведьма. Моя фамилия Василёк, я из Краснолесья. Узнала, что случилось с вашей матерью и… Я в Светлоречье на один день. Если честно, сама толком не знаю, зачем зашла… И соболезную.

За дверью некоторое время молчали, а затем стали щёлкать задвижки и замки, и тот же грудной голос произнёс:

– Заходите. Василёк… Ясеника, что ли? Я вас представляла старше.

– Ой, баб Яся – это моя бабушка!

Мила Драганова оказалась миниатюрной женщиной лет пятидесяти, с аккуратным каре, худощавой и черноглазой. Она была одета в тёмное шерстяное платье, и в ушах у неё болтались крупные жемчужины. Альку она сразу привела в комнату, где в серванте стояло множество фотографий, изображающих одну и ту же женщину неопределённого возраста: поджарую, такую же черноглазую, как Мила, с чёрной косой, уложенной вокруг головы. На некоторых фотографиях в косе появлялась уже проседь, но взгляд оставался всегда прежним: острым, тяжёлым, жгучим…

Ведьминским.

– Маму звали Бабьей Заступницей, – уже потом, на кухне, рассказывала Мила, одновременно заваривая на подоконнике чай. Обеденный стол – огромный, рассчитанный, наверное, на восьмерых, – целиком занимали записки россыпью, фотоальбомы, бумаги… – Она женщинам всегда помогала, я стараюсь не отказывать тоже. Хотя я-то, конечно, не ведьма… У вас ведь тоже на самом деле была какая-то просьба к маме? – спросила она вдруг.

Алька чуть не подавилась чаем.

– Вроде того, – призналась она. – Я слышала, что в последнее время Влада очень интересовалась местной легендой об огненном змее и искала… искала место, где лежат останки колдуна, который стал змеем. Или что-то вроде того.

– И вы тоже хотите его найти? – глянула Мила с подозрением. – Вам-то зачем? Вы же ведь и так молодая? Или это для бабушки?

– В смысле – зачем? – не поняла Алька. – Насчёт молодости не очень поняла, при чём тут это…

Мила Драганова опустила глаза.

– Мама… Понимаете, в маме здесь очень нуждались, – ответила она наконец. – Она же осталась последняя в городе, последняя настоящая ведьма. Кто уехал, кто умер. А у неё уже возраст… Нет, выглядела она хорошо, но выглядеть – одно, а жить полной жизнью – совсем другое. Вы знали, что если у огненного змея извлечь сердце и глаза, а потом проглотить, то разом помолодеешь?

Алька представила Айти – его золотые глаза, насмешливые и лукавые, его сердце, бьющееся часто-часто… И её замутило.

– Нет, – ответила она, с трудом разомкнув губы. – Я не знала.

Мила кивнула и сказала рассеянно, точно обращаясь к самой себе:

– Вот и маме лучше бы не знать… Лучше бы не знать… Но она была как одержимая. Ходила туда, через Шишигин мост, за Ивляницу, где голое место и ясени строем вокруг, искала что-то… Нашла и домой принесла, себе на беду. Всё пропало! Всё сгорело! А вы ведь ведьма, да? – неожиданно оживившись, подняла голову она. – Настоящая ведьма? А вы могли бы, предположим, этого огненного змея найти и убить? Я заплачу! У меня наследство, я…

Из квартиры Алька вылетела пулей, даже не попрощавшись. Единственный глоток чая стоял поперёк горла, как комок слизи. Раньше, когда Дрёма рассказывал про злых ведьм – и просто про обычных, хороших людей, которые просто ошиблись, не сдержались, поддались соблазну, она не понимала. Вернее, понимала, но не чувствовала.

А сейчас её до печёнок пробрало.

«Эта Влада видела Айти, интересно? – оцепенело подумала она, наугад ныряя в туман и надеясь, что сумеет выйти к гостинице. – Наверное, видела… И всё равно собиралась его убить? Вырывать ему глаза, чтобы их… что? Проглотить и помолодеть на несколько лет? Серьёзно?»

Думать об этом не хотелось. Представлять – тем более. Но унять воображение не получалось никак. До гостиницы Алька добралась чудом, на чистой удаче. Поднялась в номер; долго стояла под душем, смывая с себя грязь, выполаскивая из волос… А когда вернулась в комнату, кутаясь в огромный махровый халат, Айти лежал на кровати, раскинув руки, и пялился в потолок.

– Привет, – сказала она, поплотнее запахивая халат на груди.

– Привет, – эхом откликнулся Айти.

И стало опять тихо-тихо.

Надо было, наверное, или одеться по-нормальному, или скинуть халат и лечь рядом; Алька не сделала ни того ни другого – просто присела на краешек постели и протянула руку, отводя ему с лица локоны. Золотистые, мягкие и скользкие, как шёлк, но не прохладные, а похожие на сухой жар над костром. Чёрная футболка задралась почти до рёбер; джинсы наоборот съехали и держались на одном честном слове.

– Значит, ты всё узнала, – произнёс он неожиданно.

– А ты был рядом? – спросила Алька, заползая на кровать и придвигаясь чуть ближе. Айти косился на неё, глядя вбок и вверх, и вид у него был словно бы просящий, уязвимый. – И как думаешь, это правда всё о тебе?

– Наверное, – откликнулся он тихо. – С воспоминаниями совпадает… Вернее, с тем, что я помню, отрывками. Хотя поди отличи тут одну деревню от другой, то ли это Светлоречье было, то ли Загорки. Этих деревень и нет уже – половины, если не больше… Забавно. Оказывается, мне неприятно, что тебе это рассказал кто-то посторонний. Ещё и лубок тот похабный…

Алька представила, как всю эту историю со Светловым кто-то узнаёт не от неё, а из третьих рук, да ещё в виде пошлого анекдота, и снова накатила дурнота.

– А как ты думал? Мне нужно твоё имя найти, а значит, сначала хоть за что-то зацепиться, – проворчала Алька, точно оправдываясь. – Хорошо ещё, что мне вариантов накидали.

Айти отвёл взгляд:

– Этот твой жених сейчас тебе не только вариантов накидает, но и на коленях от столицы и до Краснолесья проползёт, если попросишь.

– Он не станет, – немного обиделась Алька за Дрёму. Вот уж чего он не заслуживал, так это насмешек, и человек он был хороший – жаль даже, что не для неё. – И он мне не жених.

– Спорим, он тебе предложение сделает? – Айти хмыкнул еле слышно, словно выдохнул. Алька нежно прикоснулась кончиками пальцев к его лбу, погладила невесомо, очертила веки… – На одном колене, в присутствии свидетелей, как положено.

«Как можно вообще задуматься о том, чтобы вырвать кому-то глаза? – пронеслось в голове. – Не обязательно именно его глаза, вообще просто… чьи-то. Пусть даже и ради возвращения молодости».

Внутри горечь и нежность смешивались во что-то горячее, кипучее, и казалось, что вот-вот выступят слёзы.

– Да иди ты, – шутливо ругнулась Алька и отвернулась, скрывая выражение лица. – Ладно. На что спорим?

– Сходим потанцевать где-то. Или в кино, – задумался Айти всерьёз.

– Ну я вроде как танцевать не умею, точнее, лет восемь не пробовала…

– Не беда, научу, – пообещал Айти. – А ты чего хочешь… если выиграешь?

Алька представила, что может попросить у него что угодно, и растерялась. Верней, испугалась даже, хотя спор на желание – это не колдовство, лишающее воли, не зло, а так, шутка.

– Пока не знаю, там решим, – откликнулась она уклончиво. – Надо сначала разобраться с проблемами. Как-то избавиться от Костяного… или подождать, пока Дрёма его укокошит. И найти твоё имя. Завтра попробую ещё что-то разузнать.

Айти прикрыл глаза; бледно-золотистые ресницы дрогнули.

– Может, и я что-то вспомню. Сегодня же вспомнил, хотя лучше бы нет… Самое мерзкое знаешь что? – спросил он вдруг. – Они меня всё равно получили для утех. Не живого, так мёртвого… – У него вырвался смешок. – А мне и понравилось. Мне теперь всё нравится, потому что я для этого сделан. И я не понимаю уже ничего, совсем… Мои это желания – или они есть, потому что я айтварас. Может, я и имя вернуть на самом деле не хочу, а хочу тебя выпить и снова уснуть на двенадцать лет.

Он сказал это очень-очень тихо, но Альку как ошпарило изнутри. В глазах защипало; дыхание перехватило. А ещё – точно волна поднялась, как тогда, с ночницей, и потом, с Костяным, и в кургане тоже, когда кочерга сама в руки прыгнула.

– Ну и пей, – ответила Алька – и нависла над ним, опираясь руками на кровать. – Давай. Всю себя отдаю. Ты же берёшь то, что дают добровольно? Я отдаю. Бери. Давай, забирай мою силу, забирай жизнь!

Айти оцепенел, распахивая глаза широко-широко.

– Ты чего?

– Это ты «чего», – откликнулась Алька яростно, но почти беззвучно, голос-то сел. – Зачем ты, ну… такой?

– Какой? – выдохнул Айти еле слышно; меж полуразомкнутых губ показался кончик змеиного языка, затрепетал и спрятался. – Алька, ты…

А Алька наклонилась – и поцеловала его сама, обнимая крепко-крепко, чтоб не сбежал, чтоб никуда не делся; Айти обнял её в ответ, целуя жадно и горячо, приспустил ей халат с плеча…

…а потом исчез.

Алька растянулась на кровати лицом в подушку; в животе заурчало.

«Интересно, – пронеслось в голове, – внизу можно раздобыть что-то на перекус?»

Думать ни о чём не хотелось – да и, к счастью, не было сил.

Проснулась она очень рано. Не столько потому что выспалась, сколько из-за голода: видимо, Айти всё-таки позаимствовал у неё немного сил, прежде чем исчезнуть, благо на сей раз это не вылилось в болезнь. Кофейня с торца гостиницы была уже открыта. Вчерашний белобрысый парень предложил на выбор блины с творогом и тост с омлетом – всё горяченькое, свежее.

Алька взяла и то и то, а ещё калитку с грибами и какой-то ужасно крепкий кофе с кардамоном и мёдом. Некстати вспомнился Дрёма с его обязательными стейками слабой прожарки и дрожью в руках после чашки капучино… Дрёма, у которого всегда есть план; который всегда знает, что делать. Захотелось даже позвонить, поделиться соображениями насчёт прошлого Айти и разговора с дочерью покойной Драгановой…

«Ну что я буду навязываться занятому человеку, – подумала она, с чувством неловкости откладывая телефон. – Мы не друзья, не коллеги. Он рассчитывал на свидание с продолжением, поэтому носился со мной, а теперь-то что?»

Эти мысли были ужасно несправедливыми по отношению к Дрёме. Алька и сама понимала, но рассуждать здраво пока не могла и потому решила пока взять паузу.

В конце концов, некоторые проблемы решались сами собой, если их хорошенько, с чувством проигнорировать.

Хотя бы день-два.

После завтрака она спросила у бариста, где найти Шишигин мост и как пройти к развалинам дома Влады Драгановой. Белобрысый глянул с уважением на опустевшие тарелки и подробно ответил на оба вопроса. Оказалось, что к Драгановой обращалась его сестра, когда к ней привязалась мара, а мост вообще был местной достопримечательностью.

Бариста, правда, назвал его позорищем.

– Есть легенда, что его и правда построили шишиги по приказу колдуна, – сообщил он и поморщился. – А я думаю, что там просто наняли кого попало, поэтому вышло криво. Хотя мост-то уже двести лет стоит, и ему норм.

– Прямо сам по себе? И не рушится, не ветшает? – удивилась Алька.

– Ну, лет десять-двенадцать назад его точно какие-то стрёмные рабочие чинили, работали по ночам. Я тогда как раз мимо вечером ходил, после секции…

Часам к девяти утра распогодилось. Туман рассеялся; стало видно и голубое небо, и обветшалые дома вокруг площади, и подновлённый краевой музей, и дубы в бронзовом уборе, и золотые липы. Мост Алька нашла не без труда – пришлось дважды уточнять дорогу, но зато и город посмотрела в своё удовольствие. В нём ведь правда ощущался дух старины…

Но и запустение, конечно, тоже.

А мост, вопреки заверениям бариста, оказался миленьким. Горбатый, крутобокий, сложенный из крупных неровных камней, серых и коричневых, он завис над узкой частью Ивляницы аккурат там, где Светлогорье заканчивалось – и начинались пустоши: побуревшие поля, локальные болотца, холмы, поросшие лесом… Внизу, у тёмной стылой воды, кто-то хихикал, и камыш раскачивался сам по себе.

Перейдя через реку, Алька обогнула заброшенные, полуразрушенные конюшни, поросшие молодыми деревцами и крапивой, а потом углубилась в лес.

«Надеюсь, не заплутаю».

Вообще, она, как и всякая ведьма, всерьёз заблудиться не боялась. Но и впустую обыскивать окрестные леса в поисках «голого места» в окружении старых ясеней ей не хотелось. Подробных указаний Мила не дала – возможно, сама не знала, куда там ходила её мать, но, судя по оговоркам, та надолго не уходила: могла пойти на рассвете, а вернуться часам к десяти, или уйти после обеда – и возвратиться до темноты.

«Значит, – рассудила Алька, прикинув по карте в телефоне путь от сгоревшего дома Драгановой до Шишигина моста, – тут недалеко».

Полчаса она честно побродила по зарослям наугад, ориентируясь на высокие верхушки деревьев, но «голое место» так и не нашла. Зато едва не свалилась в овраг, заросший малиной – кое-где даже ягоды ещё висели, а потом увидела под ногами красивое перо сойки и целый выводок крепких грибов-боровиков. Если здесь и был свой леший, то к заезжей ведьме он явно оказался благосклонен, и Алька рискнула.

Покопавшись в рюкзаке, она достала ватрушку, завёрнутую в бумажную салфетку, и положила на пенёк, а потом отошла на несколько шагов и произнесла бойким речитативом:

– Ёлки высокие, овраги глубокие! Кудель прядёшь – нитка тянется, по лесу идёшь – тропинка тянется; куда пройти – знаю, а тропы не ведаю… Угостись, батюшка, проводи! – И она глубоко поклонилась. Досчитала про себя до десяти, выпрямилась…

Ватрушка с пенька исчезла.

«Хорошо, – мысленно перевела дух Алька. – Значит, поможет».

И сказала вслух:

– Отведи меня к голому месту, где кости от колдуна лежат, где огненный змей бывает, где ясени высокие вкруг растут.

А потом замерла, прислушиваясь.

Чуть поодаль хрустнула ветка, потом другая, словно кто-то нарочно топтался по валежнику. Алька выждала полминуты, убеждая, что ей не мерещится, – и ринулась следом за невидимым проводником. Он двигался как ребёнок – или как нетерпеливый зверёк, то забегая вперёд, то возвращаясь, то притопывая недовольно, то начиная раскачивать ветки, чтоб яснее обозначить путь. Через овраги, по бурелому, через поляны наискосок…

Когда дыхания стало не хватать, Алька вдруг увидела впереди огромное дерево в золотом уборе – широкий изогнутый ствол, длинные мощные ветви, как руки или как осьминожьи щупальца.

– Ясень, – пробормотала она – и потом рядом заметила второе дерево, такое же старое и мощное.

И третье.

И четвёртое…

Они действительно стояли вкруг, как витязи на страже.

Топот и треск прекратился; чаща выжидательно замолчала, и даже ветер не перебирал листву. Алька поблагодарила провожатого и выложила ещё одну ватрушку – не последнюю, в рюкзаке их ещё с полдюжины было, не для подкупа, так на перекус.

А потом стала карабкаться вверх по склону, к ясеням.

Они и впрямь были как придирчивая охрана – пропустили её не сразу, норовили то веткой зацепить, то подножку поставить. Когда Алька продралась всё же через густой подлесок между ясенями, чудом не оставив половину куртки висеть на суку, то очутилась… да, пожалуй, на голом месте – и сразу поняла, что это именно оно.

Больше всего оно напоминало плоскую вершину холма, словно ножом срезанную. Мёртвую; тут не росло ни травинки, ни былинки, даже листья отсюда сметало, как метлой, хотя ветви ясеней переплетались над головой, образуя шатёр. Здесь пахло гарью… и, пожалуй, горем.

И одиночеством.

Алька прошлась по периметру, высматривая особые приметы. Любые, всё, что бросалось в глаза. Но тщетно – всюду была только бесплодная почва, не сухая, но плотная, точно катком укатанная. И только ближе к центру виднелось углубление, небольшое, с человеческую голову величиной. Алька опустилась на землю рядом с ним, приложила к ямке ладонь, прислушалась… Где-то там, глубоко-глубоко, лежали кости, вернее, обгорелые фрагменты. От них шёл жар, а ещё сочился сквозь пласты почвы запах дыма – чистого, светлого, какой бывает, если жечь, например, осиновую щепку, окуривая помещения. Словно всё, что в них было человеческого, перегорело давным-давно, осталось только слабое, зыбкое воспоминание.

Как тень.

– Ты нашла, – раздалось совсем рядом, и Алька вздрогнула.

Это был Айти. Снова в чёрном, но на сей раз одежда была старинной. Рубаха до колен, немного напоминающая платье, вышитая серебром; штаны, заправленные в высокие сапоги; длинный, почти до голени, бархатный кафтан.

– Ага, – кивнула Алька рассеянно. – Как-то легко всё получилось… Твои кости здесь, ты сам разве не чувствуешь?

Он качнул головой:

– Нет. Я сюда и проник-то, потому что ты пришла… А так я и не запоминаю, как выглядит мир. Лечу над деревней – а вижу только окно, за которым спальня, где меня ждёт вдовица, – усмехнулся он неприятно, и впервые Алька осознала, что все эти его внезапно проявляющиеся гадкие ужимки – это ненависть к самому себе, едкая, застарелая. – Спроси меня, как выглядит двор твоего дома в столице, – я и не отвечу.

– Но ты как-то ходил в магазин, – из чувства противоречия возразила она. Пожалуй, это была попытка его приободрить: ну же, смотри, ты можешь жить как обычный человек, ты умеешь… – И даже молоко купил по акции.

– И расплатился берёзовым листом, – хохотнул Айти. – Вот вечером было весело, наверное, деньги на кассе пересчитывать… Здесь ничего нет.

Алька отчего-то сразу поняла, о чём он, и обвела пальцами, не касаясь, самую кромку выемки в земле.

– Нет. Был, видимо, камень, и ещё недавно, – кивнула она, больше для себя самой. – Наверное, эта Влада Драганова и забрала. Если там было твоё имя, то камень, наверное, давал ей над тобой власть? Так по логике, да?

Лицо у Айти на мгновение застыло, а потом он отвернулся.

– Ну, похоже на правду. Я… я словно бы проснулся раньше, чем должен был. Может, из-за того, что она нашла камень – и позвала меня.

В горле стало сухо; мысли спутались.

Алька старалась не думать о Владе Драгановой – ведьме и четырежды вдове, но никак не получалось.

– А ты… ты к ней часто… ты часто у неё бывал? – с третьего раза смогла она сформулировать вопрос. Айти кивнул, по-прежнему на неё не глядя. – А её дом сгорел, потому что ты…

– Потому что она нарушила условия сделки, – резковато откликнулся Айти. – Забавно, конечно. Я не то чтобы целиком жив, но окончательно умирать, видимо, не хочу.

– Наверное, надо поискать камень у неё дома. То есть на развалинах, – поправилась Алька быстро. – Если там, ну, что-то осталось.

– А если не найдёшь? – спросил Айти вдруг. – Ладно. Забудь.

– Ничего не «забудь», – возмутилась Алька, поднимаясь. – Можно ещё ведь глянуть в каких-нибудь архивных документах. Вдруг там упоминается твоё имя? Два века назад – не так уж давно, много источников сохранилось, а колдун в любом поселении – самая заметная фигура, и…

– Не надо, – сказал Айти, не позволяя ей договорить. И потом добавил: – Уходи.

– Что?

– Уходи отсюда. Пожалуйста.

Алька послушалась; у самого края, под ясенем, обернулась назад – и увидела, что Айти сидит там же, где она раньше, на земле, и касается ладонью там, где был камень.

…где было его надгробие.

Обратную дорогу она нашла без проблем – и впрямь, идти до Шишигиного моста оказалось недалеко. В полдень, как ни странно, город был более людным, чем с утра, словно все здесь просыпались позже, чем в столице, – да и в Краснолесье тоже. У развалин дома покойной Влады Драгановой толпились люди, человека три или четыре; один фотографировал, двое других разговаривали… Но даже если б свидетелей не было, Алька не рискнула бы перелезть через ограду и обшарить руины: похоже, что участок уже начали зачищать, и часть мусора уже вывезли.

Может, и тот самый камень с именем тоже.

Совершенно опустошённая, Алька вернулась в гостиницу. Собрала вещи; открыла компьютер и проверила почту, потом купила билеты и написала баб Ясе, когда приезжает. Времени было много – как раз чтоб прогуляться до вокзала пешком. И то она пришла слишком рано.

На платформе – почти пустой – грустная женщина торговала варёной кукурузой, а на лавочке сидел дед в залатанном брючном костюме и курил. Больше никого не было. Алька успела расслабиться и заскучать, когда телефон в кармане вдруг завибрировал.

Звонил Дрёма.

В первую секунду она так испугалась, что оцепенела. Во вторую – рефлекторно нажала на отбой. А ещё через секунду ей стало ужасно стыдно, потому что сбрасывать было глупо, и звонил он наверняка по делу, и…

А потом, к счастью, подошёл поезд, и стало не до того.