Глава 15 · Осиновый пожар

Осенью, вскоре после первых серьёзных холодов, Краснолесье преображалось. Сперва осины начинали тлеть – еле заметно, начиная с верхушки… а потом вдруг вспыхивали в одночасье. Горели окрестные холмы; горели долины; даже во дворах полыхало алое пламя в четыре этажа, яркое и бездымное.

…но сейчас Альке казалось, что цвет у осиновых листьев – точь-в-точь как свежая кровь.

– Как доехала-то, Алёночек, всё хорошо? – спросила её баб Яся обеспокоенно, помогая закинуть чемодан в багажник. – Уф, что там, кирпичи, что ли…

– Там груз моих сожалений, – мрачно пошутила она. – А ещё тёплая обувь, одежда, запас косметики и книжки, которые для работы нужны. И книжки для Вельки.

– То-то ты бледная, как немочь, – вздохнула баб Яся. – Ну, ничего, сейчас Велькин суп тебя живо взбодрит. Перцу он туда сыпанул – ух!

– А с чем суп? – живо заинтересовалась Алька; есть ей хотелось со вчерашнего дня, несмотря на частые перекусы, и, по ощущениям, она схуднула уже на килограмм.

– Из чечевицы с помидорами. Ну, чечевица и сама по себе сытная, а он туда бекона поджаренного всыпал, наверное, с полкило…

От вокзала до дома добирались долго – после дождей дороги развезло, за поворотом провалился асфальт, и теперь пробоину латали рабочие; один из них ужасно напоминал Даринкиного батю, но останавливаться, чтобы поздороваться, баб Яся, конечно, не стала. Небо было синее-синее; дул лёгкий ветерок, и листья осин трепетали, усиливая ощущение, что бушует пожар – багряные языки пламени, и алые, и кумачовые, и пурпурные, и оранжевые…

– Смотрю – и аж глазам тепло, – улыбнулась баб Яся. – А ты, Алёночек, как? Согрелась?

– Да я вроде и не мёрзла, – растерянно ответила она.

Баб Яся глянула на неё искоса, но ничего не сказала.

Об Айти, о поездке в Гречин, о Костяном, о проклятом золоте и о Дрёме она не спросила тоже, хотя наверняка язык у неё чесался.

Как и в прошлый раз, праздновали возвращение Альки всей семьёй. Стол накрыли на веранде, благо погода позволяла, да и к тому же было ещё тепло. Тётя Веленика, посвежевшая и похорошевшая после стрижки, напекла каких-то своих особых, фирменных котлет с курицей, сыром и грибами: внутри – горячо, тягуче, мягко, а снаружи – хрустящая корочка панировки.

С Велькиным чечевичным супом и тёплым салатом из домашних солений с картошкой заходило просто замечательно.

Когда все пообедали, и даже дядя Чернек наелся так, что сыто крякнул, баб Яся заварила чаю – из смородиновых листьев, кипрея, мяты и васильков, чтоб и нежить распугать, и иммунитет укрепить. И вынесла банку варенья из яблок – прозрачно-янтарного, с крапинками корицы и тонкими, словно стеклянными, ломтиками.

– Как хорошо, – вздохнула тётя Веленика, откидываясь на спинку стула и кутаясь в шаль. – И редко же ведь все вместе сидим, хоть и семья… Алика, я тут у себя в сундуке с приданым нашла свадебное полотенце с обережной вышивкой, ещё прабабкино, кажется. Взглянуть не хочешь? А то и посидим на веранде с пяльцами, попробуем повторить…

При упоминании вышитых полотенец Алька живо вспомнила светлореченский краевой музей – и вздрогнула.

– Наверное, можно, это интересно, и к тому же… – начала она и забыла, что хотела сказать, потому что в голову ей пришла мысль. – Хотя нет. Я сейчас, наверное, быстро в город сбегаю, мне надо к тёте Тине заглянуть и кое о чём спросить. Я ещё, гм… ещё до отъезда собиралась, а потом забыла.

– Хорошо, что вспомнила, дела надо до конца доводить, – разумно рассудила баб Яся. И глянула с прищуром. – Кстати, как, поездка тебе на пользу пошла? Разобралась ты сама с собой?

– Ага, – откликнулась Алька, поднимаясь. – А потом запутала всё ещё больше. Ну я пойду?

– Ступай, – кивнула баб Яся. – Только допоздна не задерживайся, может, ещё успеем все вместе чаю попить вечерком. Кстати, зятёк, ты мне обещал машину глянуть, что-то там с дворниками не так… – обернулась она к дяде Чернеку.

Алька махнула рукой остальным – мол, скоро вернусь! – и убежала в город, не прощаясь.

К тёте Тине она успела аккурат за два часа до закрытия. У прилавка, впрочем, люди не толпились: время традиционных школьных чаепитий в честь начала учебного года уже миновало, а тортики для домашних праздников – дней рождения, юбилеев и прочего – брали обычно к выходным, чтоб все могли собраться за столом. Оказавшись в кондитерской, Алька вдруг оробела; взяла какого-то простого печенья на развес, переступила с ноги на ногу…

– На-ка, держи, – сказала тётя Тина, передавая пакет. – Чего мнёшься-то? Или чего спросить хочешь?

– В точку, – вздохнула Алька, отбрасывая мысли о том, что вопрос может прозвучать неуместно, и тётя Тина рассердится. – Скажите, а вы… вы помните, как стали снова, ну, человеком?

Пальцы у кикиморы разжались, и пакет соскользнул по стеклянной витрине, как по ледяной горке. Алька едва успела поймать его – уже у самого пола.

– Да уж, вопрос так вопрос, – пробормотала тётя Тина. – Но уж кому спрашивать, как не тебе…

Она поднырнула под прилавок, закрыла дверь и повесила табличку «Учёт». Пригасила освещение над витриной – и махнула рукой, зазывая в подсобку. Там поставила чайник, выложила на блюдце половинки зефира, который ещё доходил до кондиции на подносе, и указала Альке на табуретку, предлагая сесть.

– История-то, скажем прямо, недолгая, – по-детски поёрзав, начала тётя Тина. – Но просто так, с наскоку, её не расскажешь. Про нечисть и про то, откуда она берётся, ты, пожалуй, знаешь больше меня. Мы-то тут простые, университетов не кончали, – подмигнула она и хихикнула. – Бывает, что нечисть заводится сама. Вот есть, к примеру, чаща, и люди там блуждают, помирают с голоду, со страху – стало быть, чаща их жрёт. А аппетит что? Аппетит приходит во время еды. И вот когда эта самая чаща начинает нарочно людей кругами водить, головы им дурить, тогда и появляется нечистый – леший или лесавка. Но бывает иначе.

Алька вспомнила об Айти… верней, историю, изложенную в похабном лубке, и кивнула:

– Иногда люди умирают скверно. Или их хоронят неправильно.

– Вот и со мной так вышло, – кивнула тётя Тина. Цопнула зефирину с блюдца, прикусила мелкими острыми зубами, принюхалась. – Ух, хорош, хотя мяты-то, пожалуй, с перебором… В общем, уродилась я уродцем – маленькая, кривенькая, ещё и с горбом. Вот мамка с папкой-то небось горевали, надеялись, что меня какая-нибудь хворь в детстве приберёт… А может, и нет, я про то не помню: человечья-то жизнь выветривается, когда имя теряешь, и память становится что твоё решето, только самое крупное и задерживается. Так или иначе, цепкая я оказалась, как сорняк, во младенчестве помирать не стала и кое-как доросла до невестиной поры. И знаешь что?

– Что? – переспросила тихо Алька, уже догадываясь, что ничего хорошего не услышит.

Мяты в зефире действительно оказалось много – аж нёбо холодило.

И горчило на языке.

– Никто меня замуж не позвал, – хмыкнула тётя Тина. – А я была, между прочим, рукодельница! Всё умела, всё могла – шила, пряла, вышивала, за скотиной ухаживала, кадушки одна ворочала… От этого, правда, горбик у меня только подрос. Но разве молодым парням хозяйство интересно? Им красавиц подавай… Из всех мужиков со мной ласково говорил только один, который жил в доме у самого леса. Сейчас уж и не вспомню, каков он с лица-то был, помню только огромное пузо и бороду, в которой каша запуталась. Однако же тогда я и тому радовалась. А он меня то приобнимет, то кой-где пощупает… В общем, дело кончилось тем, что пузо на глаза полезло уже у меня. Я – перепугалась, кинулась к своему другу сердечному… А он меня со двора погнал, спасибо, что хоть собак не спустил. Мне бы тогда к мамке с папкой, а я, дурочка, в лес кинулась. Ковыляю, значит, и думаю: вот сейчас помру, а по мне горевать будут, поймут, кого потеряли! Так с этой думой в болото и ухнула. А там и здоровый-то мужик не выберется, не то что горбатенькая девка. Ну и померла.

– Ох, – выдохнула Алька, прикрывая рот рукой. – Простите, я…

– Ты дальше слушай, – махнула лапкой-веточкой тётя Тина. – Когда я тонула уже совсем, то такая меня злость взяла, что этот, пузатый, с нечёсаной бородой, меня с пути сбил, погубил – а сам небось будет в своё удовольствие жить. У него-то, между прочим, и жена была, и детки… И скотина, и добра полон дом! Ну, думаю, если б он по мне хоть слезинку пролил… А потом слышу его голос ясно, словно рядом: «Утопла – туда ей и дорога, уродихе». Тут-то и превратилась я в злобу, тут-то я и стала кикиморой. А дальше – понятное дело что. Как-то очутилась я у того мужика в доме – и давай пакостить. То кудель спутаю, то скотину в хлеву перепугаю, то бороду у него во сне узлами завяжу, то горшок с кашей из печи выверну – и на пол его, и на пол. По ночам бегала, выла, топотала. Угадаешь, что мужик сделал?

Нравы в Краснолесье за триста лет, конечно, поменялись в лучшую сторону, однако с нечистью, которая бедокурит, никто и сейчас уживаться бы не стал.

– Колдуна, наверное, позвал, – предположила Алька. – Или ведьму.

Тётя Тина макнула зефир в чай, поболтала, потом облизала длинным зеленоватым языком – и подмигнула:

– Верно думаешь. Мужик не дурак был, долго терпеть не стал. Кликнул ведьму. Ведьма велела всем из дома уйти, а потом по углам махнула чем-то, а посередине горницы миску со сливками поставила и говорит: выходи, мол. Ну я и вышла, хоть и оробела. А она говорит потом: расскажи, мол, что у тебя за горюшко. Я и рассказала. А она послушала-послушала и говорит… – Тётя Тина сделала паузу, вздохнула глубоко и, состроив строгое лицо, произнесла тоненьким голосом: – «Экая он скотина!»

Алька невольно рассмеялась – так ярко она это представила.

– А дальше что было, тёть Тин?

Она отвернулась:

– А дальше ведьма достала из мешочка на поясе горсть зерна, обсыпала меня и сказала: «Из тины ты вышла – Тиной тебя и нарекаю». И тут я чувствую, что потяжелела будто вся, да и в голове прояснилось… Ведьма же меня за руку взяла и увела из того дома за собой, как ребёночка. По дороге успокаивала всё, что теперь-то уж хорошо будет, она меня научит хлеб печь и честным трудом жить, долго-долго… И правда, ведь воспитала и выучила! – чуть повысила голос тётя Тина. – Ну с тех пор я тут и живу. А ведьма та, Алика… Ведьма та была в веночке – в веночке из синих васильков.

Альку бросило в холод.

«Вот оно. Значит, и я могу так?»

– Выходит… – Она сглотнула. – Выходит, это была моя, э-э, пра-пра-пра…

– Пра-пра-пра, – необидно передразнила тётя Тина. – Ну да, что есть – то есть. Говорю ж, кому спрашивать о том, как я человеком стала, если не тебе… Слушай, вижу, зефир тебе пришёлся по вкусу – вот и забирай его, всё равно продавать не стану. Эх, слишком щедро мяты сыпанула…

Домой Алька возвращалась, нагруженная подарками. Отказываться было неловко – только не после рассказа о том, как тётю Тину спасла и приютила ведьма из рода Васильков. Пока они договорили, пока допили чай – уже стемнело. Осиновый огонь поугас, почернел; зато звуки в темноте разносились дальше. Алька шла, иногда прикрывая глаза, погружённая в момент, в звонкое и пронзительное «сейчас», и чувствовала, как мягкий не по-осеннему ветер ласкает лицо, слышала, как шелестят листья-монетки на осинах…

Звуки разгорающегося скандала она тоже услышала издалека.

– …а я говорю – в задницу себе свой жетон засунь, я и без него знаю, кто ты есть!

– Если знаете, то почему не пустите?

– Не хочу и не пущаю! Надо – с бумажкой приходи.

– Послушайте, это ведь не обыск, мне просто нужно…

– Вот я сейчас в городскую управу позвоню, там разберутся, чего тебе нужно! Ишь! А ну пошёл отсюда!

«Надо же, баб Яся ругается, – поняла Алька и оторопела, опознав другой голос. – А второй… Дрёма, что ли? Серьёзно?»

Это и правда был он.

В пижонском сером пальто – нараспашку, до земли; с пышным белым шарфом, который небрежными складками лежал на плечах, скорей как украшение, нежели для согрева; в узких брюках и в начищенных до блеска ботинках, в которых отражались фонари.

Чуть поодаль стояли два автомобиля, припаркованные на обочине. В одном, пижонском белом, Алька узнала тот, на котором ездил сам Дрёма, а у второго, у здоровенного внедорожника, курили и зубоскалили между собой три человека, почти невидимые в темноте. Двое мужчин, одна женщина, высокая и плечистая… В машине тоже кто-то сидел, но видно было только неясный силуэт, подсвеченный экраном телефона.

– …повторяю, вопрос деликатный, и я хотел бы сначала всё обсудить с… Алика! – обернулся Дрёма резко, словно почуяв её. – Ну наконец-то! Послушай, я сознаю, что ты, возможно, не хочешь меня видеть. Но дела сейчас обстоят непросто…

«Надо его выслушать, – отчётливо поняла Алька. Ведьмина интуиция твердила ей ровно то же самое, и здравый смысл, и элементарная воспитанность. – Надо выслушать, он ведь приехал не один, значит, по какому-то служебному вопросу».

Понять-то, конечно, поняла. Но к горлу подкатило – душный страх, парализующий; и вспомнилось некстати, какие у Дрёмы прохладные руки, нежные, но настойчивые, и как он целует ласково…

…и какие у него стали глаза, когда она его оттолкнула и убежала в номер.

Вжав голову в плечи, Алька проскочила мимо него к калитке. Дрёма протянул руку, пытаясь остановить, задержать… И тут вырос на его пути откуда ни возьмись Велька, огромный и всклокоченный, как медведь, перехватил эту руку и аккуратно Дрёму оттеснил, приговаривая:

– Ну, ну, нельзя же так.

Алька прошмыгнула в дом, не оглядываясь. Скандал продолжался ещё полчаса, но Дрёма – разумный человек, порядочный колдун – сдался первым. Баб Яся ещё какое-то время кричала ему вслед, что нажалуется «куда надо».

– Чтоб и носу сюда не казал! – повторяла она. – Слышишь? И носу не казал! У-у!

Они с Велькой вернулись одновременно. Велька – явно в дурном расположении духа – сразу повязал фартук и встал к плите, буркнув, что хочет блинчиков напечь и успокоиться. Баб Яся – в чёрном домашнем платье в пол, как и положено ведьме, с красивой шалью на плечах – плюхнулась за стол, обмахиваясь журналом.

На обложке журнала, конечно, был Дрёма.

– Ну и противный малый, живьём-то, вблизи! – выдохнула она наконец. И закатила глаза. – Я тебя, Алёночек, понимаю, сама от такого бы на край света убежала. И улыбается, как на него ни ори, и говорит вежливо, и весь такой успешный, и в блоге у него подписчиков больше, чем у меня, раз этак в сто пятьдесят, и даже ботинки чистые, как только из магазина… Тьфу ты! А у него правда дело к тебе?

– Может быть, он из-за Костяного приехал, – неуверенно ответила Алька, опасаясь встречаться с ней глазами.

– Так чего сначала не позвонил? – буркнула баб Яся. – Наглый какой! Вынь ему тебя и положь!

Алька вспомнила, как сбросила звонок Дрёмы на вокзале, и ощутила болезненный укол совести.

– Может, и звонил, – промямлила она, глядя в сторону. – Если надо, то перезвонит, наверное. Или я ему. Потом… как-нибудь.

Баб Яся внимательно посмотрела на неё – и вздохнула снова.

– Эх, молодёжь… Но знай, в общем: пока ты с ним сама по доброй воле не поговоришь, я его на порог не пущу. «Вы меня, вероятно, знаете, но всё-таки представлюсь: Горислав Дрёма, столичный сыск», – передразнила она его. – Уф! Ну и утомил… Велька, ты с чем блины делаешь?

– С чем есть, – басовито отозвался он.

– А что есть?

– Ну, сливы вижу и грибы с сыром…

Поздний перекус пришёлся кстати: Алька опять проголодалась, баб Яся тоже, а Велька, хоть и не был голодным, зато успокоился. Ночевать он остался с ними, на всякий случай, тем более что у него тут и комната своя была, только и оставалось, что заправить постель.

Алька хоть и встала рано, но переволновалась, а потому чувствовала себя одновременно и взбудораженной, и ужасно усталой. Пришлось накапать себе успокоительного из бабушкиных запасов. Подействовало оно не сразу. Кровать то начинала уплывать, то вовсе опрокидывалась, и появлялось жутковатое ощущение, словно падаешь в пустоту… А потом спальня, увешанная оберегами, исчезла: стены раздались в стороны, пока не исчезли, пол стал землёй, а над головой раскинулось высокое-высокое небо, чёрно-синее, в частой россыпи звёзд. Кругом стояли деревья-великаны – тёмные стволы, ветви как вытянутые вверх руки, как осьминожьи щупальца.

И бесплодная земля – ни листика, ни былинки.

Потом темнота как-то по-особенному изогнулась, сгустилась – и извергла из себя Айти. Он сидел, откинувшись назад и задрав голову, посередине поляны, не то утоптанной, не то утрамбованной до каменной твёрдости.

Не двигался; кажется, и не дышал.

«А зачем дышать мертвецу?» – промелькнула вдруг мысль, жуткая, чужая.

Алька дёрнулась. И Айти дёрнулся тоже, выгнулся, закусив губу…

…а потом рассыпался пеплом.

И запахло гарью – гадкой, словно жир капнул на угли, словно подпалили щетину.

Очнулась Алька в холодном поту. Сердце колотилось. Во рту стоял противный привкус. Она встала, хотела глотнуть воды, но стакан у кровати был пуст. Самое время перевернуться на другой бок и уснуть, но страшно стало, что опять приснится то же самое. Поляна та, и деревня, и небо холодное… и Айти.

«А ведь он не пришёл», – подумала Алька, и в груди ёкнуло.

Закутавшись в плед, она спустилась вниз. Но пошла не на кухню почему-то, а на улицу, на веранду.

Снаружи было свежо.

То есть, конечно, холодно, но не так, чтобы прям смертельно, градусов восемь выше нуля. Стоял абсолютный штиль, даже говорливые осины молчали. Сад казался тёмной громадой; небо – мёртвым куском гранита с редкими проблесками слюды. Алька сидела на порожке, куталась в плед, поджимала пальцы на ногах и старалась не думать ни о чём.

А потом дверь скрипнула, запахло шоколадом…

И рядом, на порожек, присел великан Велька, тоже в пижаме, с курткой, накинутой на плечи.

– Вот, я какавушки сварил, – смешным голосом произнёс он и поставил кружку на дощатый пол. – И твой мятный зефир покрошил сверху. Хотя это не совсем то, нужен другой, который не на яичных белках и яблочном пюре, а на патоке.

– Так сойдёт, – отмахнулась Алька вяло. Взяла кружку, погрела на ней ладони, пригубила. – Спасибо. Вкусно.

Он отпил из своей чашки тоже; в его огромных ручищах она казалась крошечной, точно игрушечной. Волосы у него спросонья стояли дыбом, а очки, сдвинутые на кончик носа, запотели.

– А мама думала, что ты к нам больше не приедешь никогда, – сказал Велька невпопад, ни с того ни с сего.

Алька вздрогнула:

– Почему?

– Это давно было, – вздохнул он и сделал ещё глоток; от какао остался над губой след, как усы. – Ну, ещё после того случая в универе. Баб Яся, когда всё узнала, хотела этого Светлова из могилы выкопать, батогами отходить и обратно закопать, так разозлилась. Я мелкий был, половины не понимал, мне такое, сама понимаешь, не объясняли. Но кое-что, конечно, до ушей долетало, взрослые-то частенько между собой всё это обсуждали. А мама бледная стала и нервная. Я её спросил, почему так, она и рассказала… Она ведь папу приворожила.

Алька перекатила на языке зефир; холодок от мяты перебил шоколадную сладость.

«И зря тётя Тина переживала, – пронеслось в голове. – Хороший зефир».

– Это другое, – произнесла она нехотя. – Во-первых, она дяде Чернеку сразу рассказала, он подумал, с братьями посоветовался и решил, что всё равно жениться будет. Во-вторых, сколько лет прошло? Приворот давно рассеялся, а они вместе.

– Так-то да, – согласился Велька. – Но, видишь, её это всё равно тяготило. У мамы всегда так. Она сама говорит, что смолоду всё делала баб Ясе наперекор, и ведовство бросить решила, и замуж выскочила, считай, за первого встречного… Она и без того переживала, что из-за дяди Бажена, ну, из-за бати твоего, ты к нам почти ездить перестала. А тут ещё такое… Алика, а ты бы правда в сыск пошла, если б не Светлов?

Алька с подозрением глянула на него; Велька был спокоен, как скала, и космат, как медведь; где, кажется, коварство и где он?

«Он же не пытается окольными путями помирить меня с Дрёмой?» – пронеслась в голове шальная мысль.

– Может, и пошла бы, – вслух ответила Алька, пожав плечами. – А тебе кто рассказал?

– Баб Яся, кто ещё, – фыркнул Велька в чашку. – Я не спрашивал, ты не думай, она сама заговорила. Наверное, Дрёму этого увидела и вспомнила… А сейчас ты в сыск уже не хочешь?

У Альки смешок вырвался.

– Да кто меня туда возьмёт? И когда уже, – стушевалась она, ощутив, как поднимается где-то глубоко внутри интерес; всё-таки мотаться по дальним весям, лазить по курганам ей понравилось… И бороться с нечистью тоже, даже и с риском от этой нечисти огрести. – Мне уже скоро тридцать будет, поздно жизнь заново начинать.

– Никогда не поздно, даже и в двести тридцать, – возразил Велька, поправляя очки на носу с умным видом. – И тебе только двадцать семь, некоторые вон только магистратуру в этом возрасте заканчивают. А я вообще девять лет учиться буду, на медицинском-то, – добавил он. – Знаешь, я обязательно поступлю.

– Я верю.

– Спасибо, – улыбнулся он. – Это важно – ну, когда в тебя кто-то верит. Хотя для начала бы, наверное, хорошо поверить в себя самому. С этого-то всё и начинается.

Алька рассмеялась. Ей стало вдруг легко-легко – отпустила тоска.

– Велемир, а Велемир – ты в кого такой умный?

– В мамку, – важно ответил он. И тоже рассмеялся. – Ты иди спать, ладно? Я чашки сам помою.

Уже на пороге Алька замерла – и загадала про себя, мол, что Велька ответит, то и сбудется – про Айти, про сыск, про ведовское ремесло…

– Слушай, а у меня всё получится? Ну, то, что я задумала?

Подул ветер; зашептались-зашелестели осины – чёрные в темноте, точно опалённые.

– Если постараешься, то да, – с готовностью отозвался он, ставя чашку одну в другую и поднимаясь на ноги. – Старание – оно в любом деле… вот леший!

Велька запнулся о порог – и выронил чашки, сразу обе. Алька нырнула резко, рыбкой, упала, ободрав колени, но поймала… да только одну. Вторая упала рядом и перекатилась чуть-чуть.

– Разбилась? – пробормотала Алька, поднимаясь. Колени саднили. – Надо же, вроде нет, только трещина вон.

– Ох, Алика, да леший с ними, с чашками, горе ты наше! – сказал Велька расстроенно. – Сама-то не разбилась? Нет? Ну и хорошо. Чашек-то вон целый сервиз, на дюжину персон, куда нам столько, а ты одна-единственная… Да хватит смотреть и хмуриться, была она уже тут, эта трещина.

Посуду они в итоге помыли вместе – там и дел-то было на полминуты. Потом Велька, наказав не засиживаться, отправился в свою комнату, зевая на ходу. Уже позже, укладываясь спать заново, Алька озадачилась размышлениями, хорошее ей выпало знамение или дурное. Размышляла долго, минуты, наверное, две, но так и не определилась…

И решила считать, что всё в её руках.

«А насчёт сыска, – подумала она, – мы ещё посмотрим».

И, довольная, уснула.

Говорят, что утро вечера мудренее. Алька, увы, в отличие от баб Яси и Вельки, до полудня не чувствовала себя ни мудрой, ни умной, ни хотя бы вменяемой. Положение немного менялось к лучшему, если попить воды натощак, умыться, медленно и вдумчиво позавтракать, проверяя почту, затем сделать себе крепкий кофе…

Однако Дрёме, как выяснилось, было по силам справиться и с этим препятствием.

Часов в десять телефон завибрировал. Кое-как нашарив его спросонья, Алька глянула на экран – и основательно зависла, пытаясь осмыслить и принять сразу три вещи.

Во-первых, Дрёма так и не удалился из того дурацкого чата про Костяного.

Во-вторых, он его переименовал в «Ведовские делишки» и добавил кучу постороннего народа.

В-третьих, он скинул туда свою фотографию на фоне тёти-Тининой кондитерской – и не просто так, а в компании каких-то незнакомых улыбчивых придурков, которых Алька про себя обозвала «рыжей рожей», «разбойной рожей», «подозрительной бабой» и «малолетним готом».

…и подписал: «Идём опрашивать важную свидетельницу!»

– Тётя Тина! – Альку аж подбросило на кровати; сонливость испарилась, пульс зачастил, и в целом эффект был как от двух чашек кофе залпом натощак – тревожность проснулась, а ты ещё нет. – Вот леший! Надо спасать!

Кого спасать и от кого – она и сама пока не решила, но усидеть на месте просто не могла.

Алька в рекордные сроки умылась, влезла в тёплый вельветовый сарафан и взбила кудри, сама себя ругая: зачем прихорашиваться-то, перед кем? От вчерашнего вечернего перекуса в холодильнике остались блинчики. Она наскоро перекусила, запивая их крепким чёрным чаем, ещё разок почистила зубы, дыхнула себе на ладошку, убеждаясь, что пахнет мятой, а не начинкой блинов…

– Ты куда, Алёночек? – высунулась из своей комнаты баб Яся. – На свиданку собралась, что ли?

– Да при чём здесь свидание? – возмутилась Алька… а потом сообразила, как всё это выглядит со стороны, и хихикнула. – Не, баб Ясь, я иду решать проблемы. А ты не помнишь, куда я вчера выгрузила свою обувь из чемодана?

– Это у Вельки надо спрашивать, он у нас по хозяйству, – озадачилась баб Яся. – В шкафу у двери, что ли, посмотри…

Любимые тёплые сапоги на платформе Алька в итоге отыскала в тумбе. Зашнуровала, потопала на месте, проверяя, удобно ли, накинула куртку – и выбежала на улицу, на ходу наматывая шарф.

«Может, такси взять? – промелькнуло в голове. – Хотя я, наверное, дольше ждать буду…»

До центра она добралась минут за двадцать – рекорд, не иначе какой-нибудь мелкий городской нечистик дорожку спрямил. По пути успела навоображать всякого: и разрушенную кондитерскую, и покалеченных сыскарей… Трижды обругала себя дурой, которая ведётся на провокации; дважды попыталась позвонить Дрёме, в последний момент струсив; в итоге уверилась, что бежит зря и его там уже вообще нет – наверняка ведь сделал, что хотел, и пошёл дальше…

Чего она не ожидала увидеть, так это как тётя Тина будет прыгать вместе с Дрёмой наперегонки по клеточкам, нарисованным на брусчатке перед магазином.

Кто-то снимал их на видео; кто-то просто ржал. «Рыжая рожа» с фотографии – высоченный парень, кудлатый и в веснушках – держал пальто Дрёмы и с философским видом пил чай из стаканчика, а остальная команда курила чуть поодаль, на лавочке, бурно что-то обсуждая.

– О, Алика! – радостно замахал Дрёма сразу обеими руками, издали увидев её. – Наконец-то! А у меня тут, видишь, важный допрос: всегда было интересно, как играли в классики несколько веков назад, и вдруг я встречаю живую свидетельницу… Дай мне три минуты, закончим, и я всё расскажу.

Алька возмутилась, рассердилась, опешила, открыла рот, чтоб высказать всё… да так и закрыла. А ещё поняла, что не сердится на Дрёму – и больше ни капельки не боится с ним говорить. Может, потому что времени прошло достаточно; может, потому что слишком много чувств одновременно в человека не помещается, а она с утра порядочно переволновалась. Или, может, потому что Дрёма был такой лёгкий, как пёрышко, и полный радости.

Поди-ка загони себя в самобичевание и тоску – с таким-то человеком рядом.

– Невыносимый, да? – скосил на неё взгляд рыжий парень. Когда он повернул голову, то оказалось, что верхняя часть лица у него изуродована шрамами – лоб, вокруг глаза, половина щеки. – Креслав Ружин, – добавил он, перехватив пальто поудобнее и протянув ладонь для рукопожатия.

Ладонь оказалась горячая, горячей даже, чем у Айти.

– Алика Василёк, – представилась Алька, колеблясь, стоит ли уточнять про ведьму и всё такое; решила, что нет, потому что наверняка в сыске на неё было досье или что-то типа того. – Вы из команды Дрёмы, да? Давно вместе работаете?

– Года четыре как, – фыркнул Ружин. – С тех пор как случайно спалил офис, где работал, и чудом остался жив.

– Ого, – удивилась Алька вежливо. – Вы колдун, да?

– Что-то вроде, – усмехнулся он. – Опа, закончил.

Дрёма и впрямь допрыгал до конца, немного шутовски поклонился хихикающей тёте Тине и направился к ним. Алька успела только шепнуть Ружину, прикрываясь ладошкой:

– А он всегда такой, да?

– Что вы, обычно куда хуже, – оптимистично ответил тот.

– Разговоры разговариваем, сплетни, слухи распространяем? – весело поинтересовался Дрёма, подходя поближе. – Так, пальто мне пока не надо, лучше влажные салфетки – лицо протереть… Рад, что ты сменила гнев на милость, – обернулся он к Альке.

Она стушевалась:

– Да я не гневалась вроде, я стеснялась…

– Я тоже, – соврал Дрёма, обтирая лицо. – Уф, напрыгался… Так, мне нужно где-то усадить своих орлов на обед. Где у вас тут делают что-то съедобное и можно поговорить?

Алька ещё не обжилась в Краснолесье заново, а потому взяла паузу и позвонила подругам, сперва Ваське, а потом Даринке. Обе единодушно сошлись на том, что развлекать столичных гостей особенно негде.

– Тут всё или для детей, чтоб мамочки посидели спокойно, пока они носятся, или для мужиков, пива после работы выпить, – расстроенно вздохнула в трубку Дарина. – Но пивные открываются часов в шесть, когда смена на фабрике заканчивается. Так что сейчас предлагаю на выбор столовую «Мамин Зайчонок», кафе «Рыбка», пельменную на Ольховой, пятнадцать, и тёть-Тинину кондитерскую, она может стоячие столики вынести под навес.

Алька хихикнула, представив, как компания Дрёминых дуболомов аккуратно давится зефиром под присмотром тёти Тины, и ответила с сожалением:

– Да уж, нам не подойдёт… Спасибо за совет, Дарёночек.

– Ага, не за что! – жизнерадостно откликнулась она. – И ты к нам заглядывай, раз вернулась, ладно?

Алька пообещала.

Она нажала на отбой. Потом поразмыслила хорошенько, взвесила «за» и «против», в красках представила реакцию баб Яси… и предложила, внутренне содрогаясь от собственной смелости:

– Наверное, лучше всего ко мне. Можем по дороге пиццу купить… Хотя, может, у нас и есть. Я сейчас позвоню домой и спрошу.

Баб Яся, наверное, как раз консультировала, поэтому трубку не взяла. Пришлось побеспокоить Вельку. Он бестрепетно выслушал Алькины сбивчивые объяснения, вздохнул и мрачно ответил:

– Я понял. Не надо ничего покупать. Сколько там человек? Аллергии ни у кого нету?

Она быстро надиктовала ответы, справившись у Дрёмы. Его-то предложение завалиться в родовое гнездо Васильков обрадовало, если не сказать больше. Он вернулся и купил в кондитерской у тёти Тины большой клубничный торт на песочном тесте, а потом подмигнул Альке:

– Давай, запрыгивай ко мне.

…и уже потом, когда заводил машину и выруливал на дорогу, добавил еле слышно, так, чтоб это можно было деликатно пропустить мимо ушей:

– Я соскучился.

Алька покраснела и отвернулась к окну. Ружин, который развалился на заднем сиденье, хмыкнул, но тоже ничего не сказал.

Пропуская целую толпу народа на свою территорию и объясняя, где можно припарковаться, где покурить, Алька чувствовала себя… странно. Как будто не сыскарей привела домой для сложного и важного разговора, а пригласила толпу университетских приятелей. Баб Яся не стала им мешать, зыркнула только грозно из комнаты, велела не шуметь, друг друга не обижать, отдельно погрозила Дрёме пальцем – и нырнула обратно к себе.

Дрёма был в восторге.

– Настоящее аутентичное жильё ведьмы! – выдохнул он с толикой зависти, рассматривая обережные узоры, вырезанные прямо по потолочной балке. – Традиции! Преемственность!

Когда на кухне Алька представила им всем Вельку и зависла, Дрёма спохватился и наконец назвал своих подчинённых, сопровождая каждое имя краткой характеристикой. Ружина он отрекомендовал как «редкого и ценного специалиста по пожарам»; высокая мощная деваха, стриженная почти под ноль, Сияна Зимина, числилась в группе захвата и отвечала за вооружение и так называемый «рабочий инвентарь»; Тихон Томилин, высокий и поджарый бородач, немного сутулый и желтоглазый, был «волчьего рода» – он постоянно принюхивался, а ещё странно глянул на Вельку, когда только вошёл.

– Есть ещё Мормагон Князев, но он остался в машине, – добавил Дрёма в конце. – Во-первых, он больше человек ночной, так что хоть подремлет. Во-вторых, он всё равно ест только сырое мясо после неудачного столкновения с упырём. В-третьих, он человек скромный, стеснительный, можно сказать, интроверт.

Любого интроверта, вынужденного общаться с Дрёмой дольше трёх минут, Альке автоматом становилось жалко, но удивило её другое.

– С упырём? – переспросила она, понимая, что удивляться так невежливо. Но всё равно у неё брови вверх полезли. – Похоже, у вас тут у всех какие-то истории интересные, – неловко пошутила она.

– Не без того, – белозубо улыбнулся Дрёма. – О-о, а что это такое в кастрюле?

Глядя на то, как все шумно рассаживаются за столом, как Тихон закатывает рукава рубашки, как Ружин перекидывает рассеянно искорку с одного большого пальца на другой, как Сияна пробует остроту кухонного ножа и уважительно цокает языком, Алька поймала себя на том, что сейчас – вот прямо в этом моменте – ей хорошо.

И на краткую секунду и впрямь очень-очень захотела быть частью команды.

Велька деликатесов на обед выдумывать не стал – сделал целую пятилитровую кастрюли картошки с тушёнкой, открыл банку солёных огурцов. Сам поел тоже, хотя за стол садиться не стал, притулился с тарелкой у подоконника. Поначалу смотрел на всех с прищуром, подозрительно… но потом Дрёма как-то выудил из него мечту поступить на медицинский, а Сияна сказала, что у неё как раз младший брат там учится, и предложила раздобыть какие-то особые университетские методички для поступающих.

Перед светом знаний Велька устоять не мог, а потому смягчился – и даже бестрепетно оставил Альку наедине со всей этой честной компанией, только напоследок предупредил:

– Если что, я тут рядом, зови.

– У неё есть кого позвать, – хмыкнул Дрёма, явно намекая на Айти. – Тот ещё заступник, конечно… Повезло ещё, что с юмором, это многое меняет. Юмор – показатель человечности и высокого интеллекта.

– Ну это смотря какой, – не согласился на прощание Велька, прикрывая за собой дверь.

Алька собиралась взять на себя роль хозяйки, но её опередил рыжий Ружин – сделал всем кофе, нарезал торт, достал тарелки. Дрёма тщательно обнюхал свою кружку, жалобно задрал брови, сообразив, что молока там гораздо больше, чем кофе, и, наконец, перешёл к делу.

– Итак, приступим к выездному совещанию, – жизнеутверждающе начал он.

– Дурдом на выезде, – тихонько хмыкнула Сияна, вонзая вилку в клубничину.

Дрёма с непринуждённостью, выдающей обширный опыт, проигнорировал это и продолжил так же воодушевлённо:

– У нас всё очень плохо! Главный подозреваемый в деле Костяного сбежал и, с большой долей вероятности, направляется сюда. По самым оптимистичным расчётам, он доберётся до Краснолесья завтра. По пессимистичным… – Дрёма обернулся к ней и вдруг подмигнул. – Я думаю, что он уже где-то здесь. Придётся дать бой. Алика, ты готова?

Сердце зачастило. Алька рефлекторно привстала, опираясь на стол, облизнула пересохшие губы… и вдруг поняла, что ей не страшно.

Она улыбалась.

– Да, – сказала она. – Я готова.

«…всё-таки Дрёма подсадил меня на адреналин».