Глава 16 · Где распускается алоцвет

Если бы накануне Алька хоть раз включила телевизор, то была бы уже в курсе главной новости страны: в столице отменили комендантский час и карантин. В ограничениях не осталось никакого смысла после того, как в сыске установили, из-за чего нападает Костяной и что он ищет. Заработали в нормальном режиме вокзалы, магазины, концертные залы и музеи; студентов снова перевели с удалённого обучения на очное. В город стали возвращаться уехавшие на волне паники люди…

Но это оказалась, увы, единственная хорошая новость.

– Василиса Сэлэнгэ не ошиблась в своих предположениях насчёт «седьмого», – пояснил Дрёма с энтузиазмом. Альке он вручил стопку распечаток для ознакомления, но, если честно, слушать его было интереснее, да и говорил он понятнее. – Мои ребята допросили подозреваемого, пока я был ещё в Гречине, ну это я рассказывал уже… Любопытный факт, что подозреваемый – его зовут, кстати, Невзор Свистунов, имечко говорящее – сумел достаточно подробно описать каждый из золотых предметов, вынесенных из кургана. А их, кстати, сто сорок четыре – ровно двенадцать дюжин… И уже тут бы мне насторожиться, но я, гм, отвлёкся, – кашлянул он, опуская взгляд. Алька вспыхнула, сообразив, что отвлёкся-то он как раз из-за размолвки с ней, верней, из-за сорвавшегося свидания. – Ну, сам виноват. Как считаешь, может нормальный человек запомнить, как выглядят сто сорок четыре небольших золотых предмета?

Дрёма уставился прямо на Альку, и она смутилась.

– Я бы, наверное, решила, что этот человек врёт, – неуверенно ответила она. Дрёма ободряюще кивнул, остальные тоже смеяться не спешили. – Ну или что он проклят.

– Поясни, – попросил Дрёма, делая глоток кофе. Судя по тому, что руки у него ещё не ходили ходуном, дозу кофеина для шефа Ружин рассчитал верно. – Давай, смелее.

– Иногда проклятие может иметь эффект гиперфиксации или чего-то вроде, – попробовала Алька расписать свою мысль подробнее. – Ну, например, одного воеводу в старые времена прокляли, мол, смерть тебе от рыжей девки придёт. Так он мог один рыжий волос, выбившийся из-под платка, увидеть с тридцати шагов. Правда, всё равно умер потом – стал объезжать рыжую кобылку, а она его сбросила… Ну или когда жадину за скупость проклинают, он может сидеть и пересчитывать деньги, пока не помрёт, а спроси его – каждую купюру и монетку опишет.

Дрёма просиял и торжествующе обернулся почему-то к Ружину:

– Вот я же говорил, что нам не хватает хорошей ведьмы! Да, Алика, всё так, – подтвердил он. – Я только дополню и поправлю: ещё такое поведение встречается у одержимых. Увы, то, что наш подозреваемый одержим, я понял уже потом, слишком поздно.

Алька похолодела:

– Одержим… кем?

– Кем-кем, – буркнула Сияна, отрезая одним плавным чётким движением себе ещё кусок торта. – Костяным, естественно. У них симбиоз. Трогательное сотрудничество.

– Именно! – подхватил Дрёма. И вздохнул. – И это, к сожалению, всё осложняет. Да, кстати, худшая новость недели: Костяной-Свистунов сбежал. Прямо в тот момент, когда я ехал из Гречина, чтобы повторно его допросить… И большая благодарность Мормагону Князеву, что он никого не убил, пробивая себе путь на волю.

– Ты ему лучше не благодарность объяви, а премию выпиши, – хмыкнула Сияна. – Мор виниловые пластинки собирает, сейчас как раз охотится за одной. Я в них ни лешего не смыслю, но стоят они порядочно.

– Выпишу, – пообещал Дрёма. – В крайнем случае заплачу из своих… Так вот, Костяной, он же Невзор Свистунов. Мелкий колдун, мелкий преступник и в целом неудачник. Единственное его деяние, заслуживающее внимания, пусть и в негативном смысле, это договор с Костяным, вернее, то, как он ловко сумел скормить ему своих товарищей и попросить в обмен великую силу. Надо ли уточнять, что это опасная просьба, если заключаешь сделку с нежитью? Ведь нежить всегда стремится вернуть себе подобие жизни… или, если не получается, просто кого-то сожрать. Свистунову повезло – его не сожрали, но и силу ему даровали весьма любопытным образом. Он стал для Костяного смертным сосудом.

…Слияние, вероятно, не было мгновенным. И вряд ли Свистунов сразу осознал, что случилось. Просто в какой-то момент он обнаружил себя внутри кургана, среди трупов своих «приятелей»; сначала испугался, скорее всего, что его обвинят в убийстве, и попытался замести следы. Колдовскими методами, теми же самыми, с помощью которых он годами уходил от наказания за мелкое воровство и избегал штрафов за неправильную парковку… Убегая, он прихватил с собой и золото.

– Свистунов местный, гречинский, в столице после развода он бывал только наездами, – пояснил Дрёма. – Но старые связи – полукриминальные – сохранил, особенно с земляками. Золото он сбывал, к сожалению, не только через ломбард. У него было целых шесть точек, половина из которых работает полулегально, ни документов, ни отчётности… Отследить покупателей обычными методами почти невозможно.

– Особенно спустя некоторое время, – скривилась Сияна.

– Ну там, где не справляется аналитический отдел, выручает старое доброе колдовство, – хмыкнул Дрёма. – У меня тоже есть кое-какие связи. Работать пришлось почти двое суток без перерыва, даже учитель не отказал и приехал помочь… В общем, сейчас мы отыскали, собрали и честно выкупили почти всё золото. Почти – на руках осталось девять предметов, включая твоё кольцо, Алика. Все они либо качественно «очищены», в чём я сомневаюсь, либо спрятаны и от Костяного, и от нас… И тут возникает серьёзная проблема.

Алька кивнула. Она, кажется, начала понимать, к чему клонит Дрёма.

– Костяной не успокоится просто так.

– Именно. Со Свистуновым у него взаимовыгодное сосуществование – туповатый, но упёртый паразит и ушлый мелочный колдунишка. От одного – немалая сила, накопленная как при жизни, так и после, в кургане, от другого – тело-носитель и знание современных реалий. Костяной, разумеется, стремится как можно скорее вернуть себе золото и снова упокоиться… – Дрёма задумчиво пробарабанил пальцами по столу. – Но, как и всякая нежить, он становится сильнее с каждой растерзанной жертвой, так что Свистунову выгодно затягивать поиски.

– Ну, логично, – пробормотала Алька, отрезая себе ещё то-оненький ломтик торта… и тут заметила, что все на неё пялятся, даже равнодушный вроде бы ко всему Тихон как-его-там из «волчьего племени». – Эм… Что такое? Я не так что-то сказала?

Ружин закатил глаза и отступил к плите, явно намереваясь сварить ещё кофе. Тихон фыркнул в свою чашку и отвернулся. Сияна продолжила таращиться, не забывая крошить вилкой торт, причём с таким видом, с каким едят попкорн в кинотеатре…

А Дрёма жалобно задрал брови, как всегда делал, намереваясь о чём-то попросить.

– Несомненный плюс в том, что Костяного всё-таки можно убить, – осторожно, издалека начал он. – Мы сейчас примерно понимаем, к какому типу нечисти он относится… вернее, нежити. Это мёртвый колдун, алчный, баловавшийся при жизни весьма грязным колдовством, а после смерти оберегающий своё… свою… ну, назовём это «личной территорией», – неопределённо повёл рукой Дрёма. – Обычно это не буквально территория, хотя кто-то преследует ради мести гостей, без приглашения нагрянувших в его курган или склеп. Чаще что-то, гм, материальное – ритуальные предметы, оставленные в могиле, сами останки… Вот ты слышала присказку про «сидит, над златом чахнет»? – оживился он вдруг. Алька кивнула. – Так вот, тот, кто там «над златом чахнет» – как раз существо вроде Костяного. Оно условно бессмертно, и избавиться от него можно лишь с помощью долгого и сложного ритуала, буквально проводить в мир иной за ручку. Дело опасное и сложное – попробуй-ка спустя, скажем, тысячу лет угадать, что держит «чахнущего над златом» на земле. Это ведь не буквально сам колдун, скорее, персонификация его желаний, эмоций, сожалений и силы.

Алька вспомнила тётю Тину и подумала, насколько это справедливо для неё.

«А ведь где-то там до сих пор остаются её кости. В трясине, на глубине, – пронеслось в голове. Стало зябко. – Или они уже исчезли без следа? За триста-то лет…»

Смутные воспоминания о школьных уроках намекали, что в болоте, особенно в торфяных отложениях, останки могут сохраняться очень долго… И тут же мысли перескочили к Айти.

К его костям.

«Получается, он сейчас тоже сделан из сожалений, гнева и боли, – подумала Алька вдруг и сглотнула, подавляя ощущение кома в горле. – И из своей колдовской силы… И из чужих ожиданий, из мыслей тех, кто его убил, кто думал о нём».

Ей стало гадко; она опустила взгляд, скрывая замешательство, и отпила ещё кофе, уже порядком остывшего.

– Обычно такие «стражи» не очень крупные, и отдаляться от места захоронения они не способны, – продолжал тем временем Дрёма. – Но наш Костяной – особый случай. Похоже, что при жизни он заключил договор с кем-то из Старых Хозяев… Не такой уж редкий случай, кстати, мой учитель, Вук Добромыслов, тоже в своё время получил такое покровительство.

– Вук Сквернословин, – хмыкнула Сияна.

У Дрёмы стало сложное лицо, а потом он вздохнул:

– Не буду даже оспаривать. В общем, Костяной силён, очень силён, но пока привязан к Свистунову – условно смертен. То есть его можно победить в бою, в прямом столкновении! – заговорщическим тоном добавил он, чуть подаваясь вперёд, к Альке. – С помощью чистого, особым образом зажжённого пламени, например. Или ритуальных предметов.

– Это в основном моя работа, – вставила Сияна, ухмыльнувшись довольно.

– Наше общее дело, – наставительно поднял палец Дрёма. – Командная работа! Так вот, возвращаясь к сложности. Обычную нежить можно заманить в ловушку, где и победить на своих условиях. Но с Костяным так не получится. Мы пробовали заманить его с помощью конфискованных сокровищ, но… В общем, неудачно, – не стал вдаваться в подробности он. – Более того, Свистунов сам колдун, а теперь ещё к тому же обладатель немалой силы и обострённого чутья. Он, похоже, сопоставил защитные чары на браслете, использованном для приманки, и те, которыми мы оградили остальные сокровища.

– Их заклинал Вук, а у старикана своеобразные методы, – хмыкнула Сияна. – Колдовство на крови, им за километр разит.

– Справедливо, – вздохнул Дрёма. – Но, надо заметить, колдовство хоть и грубое, но эффективное… Так или иначе, Алика, ситуация на данный момент такая. Костяной знает, что за ним охотятся и планируют устроить ловушку. Также он в курсе, какие именно золотые предметы в наших руках, и приманить его с их помощью не получится. Но если избегать ловушек помогает та часть тандема, которая Свистунов, то та, которая Костяной, не позволяет затаиться и ждать. Ему нужно это золото.

– Чтобы чахнуть над ним? – неловко пошутила Алька; Ружин коротко, почти беззвучно хохотнул, подливая ей кофе.

«Так вот почему они уверены, что Костяной будет охотиться за мной».

– Чтобы восстановить справедливость, исправить нарушенный миропорядок, – ответил Дрёма таким тоном, что не понять было, то ли он возражает, то ли соглашается… И, когда Ружин подошёл к нему с кофейником, накрыл чашку рукой. – Так, мне хватит уже. Костяной выйдет на охоту, Алика, он и так тянул слишком долго. А вариантов у него не много. Либо навалиться на наш отдел – если честно, я этого жду, потому что Вуку доверяю, он давно хотел размяться… Либо искать те предметы, которые ещё, условно говоря, на свободе. Все предметы скрыты колдовством, но… – И он сделал паузу.

– Но меня Костяной знает в лицо, – тихо закончила за него Алька. – Вернее, он-то не запомнил, скорее всего, но почти наверняка запомнил колдун Невзор Свистунов, потому что смотрел его глазами. Получается, прятать кольцо сейчас бесполезно?

– Скорее всего. Потому что Костяной придёт не за кольцом, – подтвердил Дрёма.

– А за мной.

– А за тобой, да… Но! Это проблема, не катастрофа. Ведь можно устроить ловушку для него прямо здесь, – оптимистично заулыбался Дрёма. – Ну не буквально здесь, разумеется, мы можем подобрать какую-нибудь пустующую постройку, я уже наметил пару вариантов, спасибо этой вашей местной кикиморе. Совершенно очаровательная особа, кстати… Ну так что?

Алька замешкалась, не зная даже, что можно сказать, но тут дверь кухни распахнулась с такой силой, что едва не оторвался косяк.

На пороге стояла баб Яся с перекошенным лицом – и помрачневший Велька, кажется, ставший ещё выше и шире в плечах.

– Не позволю, – угрожающим, хриплым голосом заявила она. Чёрный пуховой платок за плечами трепетал, как вороньи крылья; серёжки-кольца в ушах покачивались сами по себе; глаза почернели. – Сбить с пути истинного моего Алёночка, внучку-кровиночку… Потащить куда-то, поди ещё на ночь глядя, в развалины… Не допущу!

Сияна восхищённо цокнула языком, хотя пялилась она при этом, если честно, не на баб Ясю, а на то, как Велька поигрывает мышцами и рубашка выразительно трещит. Рыжий Ружин присвистнул; Тихон не отреагировал никак; Дрёма, как всегда, изобразил искреннюю заинтересованность. А Алька…

Альке стало немножко стыдно.

– Ну баб Яся, я уже взрослая самостоятельная женщина и могу решать…

– Не позволю! – ещё сильнее возвысила голос она. И нахмурилась, чуть снижая тон. – Я вообще не понимаю, где тут логика. Дома и стены, вообще-то, помогают. А вы тащите потомственную ведьму прочь из родового гнезда! Непрофессионально! Если где и устраивать засаду, то здесь. В родных стенах! Вы хоть видели эти обережные знаки? А знаете, что в фундамент у нас заложено? А васильки вокруг дома, которые даже под снегом цветут? Нет, только здесь!

Она ещё что-то хотела сказать, но тут Дрёма не вынес переполняющего его восторга, вскочил со стула, в три шага пересёк кухню, сцапал баб Ясю за руки и прочувствованно произнёс:

– Ясеника, вы мой герой! – И от избытка чувств чмокнул её в щёку.

Баб Яся сперва оторопела, а потом зарделась и отступила на полшажочка:

– Да прям уж…

– Надо всё продумать, – добавил Велька мрачно и поправил очки на носу. – И просчитать риски. А не так, как в прошлый раз, когда вы потащили мою сестру в курган ночью. Вы уж простите, но это крайне безответственно.

Теперь зарделся уже Дрёма, быстро отдёрнув руки:

– Да мы же выбрались… А Алика вам уже нажаловалась?

– Нет, она почти ничего не рассказала, – ответил Велька. И нанёс сокрушительный удар: – А это значит, там совсем какое-то позорище было, если она вас так прикрывает.

Дрёма скис.

Ненадолго, конечно, он вообще, похоже, не знал, что это такое – основательно приуныть. Тем более что Велька – добрая душа – добивать его не стал и быстро организовал утешительное какао.

И они начали обсуждать план.

Спорили до хрипоты. Баб Яся никогда не служила в сыске, но опыт общения со всякой нечистью имела немалый, да и в теории разбиралась отменно. Но именно отсутствие практики-то её и подводило… И к тому же она не знала, какой инвентарь привёз Дрёма с собой.

Как не знала, на что способны его коллеги.

В итоге все сошлись на том, что затягивать с охотой – смерти подобно. Алька даже согласилась погадать сама на себя и, конечно, увидела, что над ней нависла страшная угроза. Вот сейчас уже висит, с минуты на минуту на голову обрушится… Воск, пролитый в миску с водой, пытался предупредить о чём-то ещё, о неизбежной потере или о риске обмануться, но это было слишком общо и размыто – Алька решила вторую часть проигнорировать.

Дрёма позвонил в столицу и убедился, что Костяной на участок пока не нападал.

– Его вообще вторую ночь не видно, зато подозрительный силуэт заметили вчера ночью в Синявкине, а это в трёхстах километрах отсюда, – нахмурился он, нажав на отбой. – Да и я сам чувствую, что что-то не в порядке, что-то кружит поблизости… Кстати, можно тебя на пару слов? – спросил он вдруг.

Алька подавила короткий приступ паники – а вдруг он вспомнил про их свидание, а вдруг хочет прояснить отношения? – и кивнула.

– Можем поговорить в саду, – добавила она вслух.

– Заодно проветримся, – согласился Дрёма. Потянулся, зевнул… Потом глянул в сторону, и на мгновение выражение лица у него стало мученическое. – Так, Тихон, убирай сигареты. Хочешь курить – иди на улицу.

Тихон молча сунул сигарету за ухо и лихо перемахнул прямо через подоконник. Сияна оторвалась от расчётов в блокноте и хмыкнула:

– Шеф всевидящий.

– Жизнь – цирк, а я там главный клоун, – трагически выгнул брови Дрёма. – Так, Алика, а куда идти-то?

За разговорами день пролетел незаметно; начало уже смеркаться. Сад был притихший, помертвелый – ни ветерка. Охряно-жёлтые листья с яблонь опадали медленно, беззвучно, плавно; пожухшая трава выглядела нарисованной… И только живучие васильки – то там пучок, то здесь, словно с умыслом расставленные букеты – горели бездымным синим пламенем, в сумерках ещё более ярким.

Дрёма присел перед одним таким синим веником, осторожно потрогал лепестки… Потом оторвал один цветок, сунул себе за ухо.

И глянул на Альку снизу вверх:

– Я хотел спросить насчёт твоего огненного змея, верней, насчёт мёртвого колдуна… Ты нашла то, что искала?

Она ожидала, пожалуй, чего угодно, только не этого, и от неожиданности вздрогнула.

– Ну… скорее да, чем нет.

Дрёма отвернулся; подобрал сухой прутик, ковырнул землю.

– Это хороший ответ на самом деле. Потому что в таких случаях ничего на сто процентов понятного, на сто процентов гарантированного не бывает, – произнёс он скучным серьёзным голосом, таким непохожим на его обычный, жизнерадостный. – Всё зыбко, ничего не определено.

– И очень несправедливо, – тихо ответила Алька.

– О да, – пробормотал Дрёма. – Я сейчас скажу неприятную вещь, и ты можешь меня за это пнуть, но очень прошу, прислушайся. Некоторым… иногда… – попытался он, как будто бы не нашёл нужных слов. Глубоко вздохнул, начал заново: – Такие, как Тина из кондитерской, – большая редкость. Она не просто обрела второй шанс, но и живёт в своё удовольствие уже триста лет. Всё Краснолесье – её дом, её семья. Она любит и людей, и это место. В ней есть любовь, понимаешь? Потому-то она и сумела стать, гм, человеком. Почти человеком… Нечисть состоит из боли, ярости, сожалений; из колдовской силы и обид. И если ничего, кроме этого, уже не осталось, то иногда такому существу лучше не быть. Исчезнуть совсем.

– Помолчи, – не выдержала Алька и прикусила губу. В глазах закипали слёзы.

– Ты можешь удержать такое… такое существо, – продолжил Дрёма тем же нейтральным, спокойным голосом. – Но это жестоко. И жестоко по отношению не к тебе, а к нему. М-м… Будешь бить?

Алька моргнула раз, другой… взор заволокло пеленой.

– Не буду. Но возвращайся первый, ладно? Я ещё тут постою.

Дрёма посмотрел на неё ещё раз, долгим-долгим внимательным взглядом, но ничего не сказал и поднялся.

Она осталась в саду одна.

Темнота сгущалась. Холодало.

«Зря я не взяла куртку, – подумала Алька оцепенело. – Всё-таки середина сентября…»

А потом негромко позвала:

– Айти, ты здесь?

Он не откликнулся, но воздух неуловимо потеплел. Запахло дымом. По спине вдруг мурашки пробежали, и ноги чуть-чуть ослабели, но, прежде чем Алька обернулась, знакомый голос произнёс:

– Не надо. Не оборачивайся.

И она застыла.

Сначала ничего не происходило, а потом на плечи ей легли чужие ладони, ласково скользнули вверх, по шее, прикрыли глаза… Грубые, шершавые, бугристые ладони.

…словно обгорелые?

– Ты…

– Не смотри, – попросил он мягко, придвигаясь к ней почти вплотную, и наклонился к уху, обжигая дыханием. – Тебе страшно?

У Альки задрожали ресницы.

– Сам знаешь, что нет.

– Да, пожалуй, тебя этим не испугаешь, – усмехнулся Айти щекотно. И – подразнил ушную раковину языком. – И не отвратишь. Тебе ведь от меня не тело нужно… А что тогда?

– Клубника экспресс-доставкой прямо с юга? – робко пошутила Алька.

Он хохотнул:

– Не верю.

– Тогда настоящий ты. Тот, который пошёл на рынок за яйцами, а ввязался в экскурсию по достопримечательностям Краснолесья, отвлёкся и протаранил лбом фонарный столб.

Айти замер… а потом мелко затрясся.

– У-у, не трави душу. Так ты видела? Ты правда была там?

– Ага. Следила за тобой, – призналась Алька и даже смогла улыбнуться. – Всё никак не могла поверить, что ты летавец, потому что летавцы так себя не ведут… Айти?

– М-м?

– Потерпи немного, ладно? – попросила она еле слышно. – Сейчас просто навалилось всё разом, и Дрёма этот, и Костяной, и вообще… Но когда это закончится, мы поговорим и всё обсудим. И я тебя обязательно спасу. Найду выход, честно. И всё будет хорошо. Веришь?

– Нет, – выдохнул он. – Но это и нормально. Не бери в голову. Ты же знаешь, я почти что мертвец; а у мёртвых надежды нет.

Сказал – и исчез.

Алька сглотнула; подумала, что надо бы позвать его снова, договорить, что нельзя расставаться на такой вот ноте… и не смогла.

Она и обернуться-то сумела не сразу.

– Итак, давайте-ка повторим свои роли! – хлопнул Дрёма в ладоши.

Он сейчас выглядел возмутительно свежим, бодрым и самоуверенным, хотя поспал от силы часа два, с девяти до одиннадцати. Альке тоже советовал отдохнуть, пока есть возможность, но она не смогла, пусть и попыталась. Зато успела, пока все остальные спали, познакомиться и даже сдружиться с последним членом команды, Мормагоном Князевым. Он оказался нелюдимым, угрюмым парнем, с виду примерно лет этак семнадцати, не больше; тощий, черноволосый, лохматый, красноглазый – и с такими синячищами, словно тушь потекла или подводка размазалась. Правда, по его уверениям, семнадцать ему было уже полвека как – с тех пор как на него, молодого перспективного колдуна, возвращавшегося домой после первого в жизни свидания с барышней, напал упырь.

– Я, разумеется, отбился, – холодным голосом объяснил он, рассказывая свою историю. Алька на интонации не обиделась, поняла уже, что Мормагон – Мор – так говорит примерно всегда. – Но с тех пор ненавижу две вещи.

– Упырей и свидания?

Он закатил глаза; сарказм и сардонические ужимки шли ему невероятно.

– Сырое мясо и ночную работу. Ирония в том, что мне ничего, кроме этого, и не светит.

Алька тогда хихикнула, а Мормагон улыбнулся из-под косой чёлки, застенчиво и неуверенно… А теперь он сидел, изображая холодность и равнодушие ко всему, хотя наверняка – она уже догадалась по отросшим когтям и клыкам – ему не терпелось вступить в бой.

На Дрёму, задавшего вопрос, он не смотрел, но слушал во все уши – тоже, кстати, заострившиеся.

– А чего тут повторять, – вздохнула баб Яся. Она переоделась в старую, ещё материну, юбку с вышитой блузой, а оберегами увесилась, как новогоднее древо. Велька просто подпоясался вышитым кушаком – и всё, сказал, мол, если что, двинет Костяному по уху – и дело с концом. – Мы с Велемиром сидим дома и поддерживаем живой, чистый огонь в очаге. Алёночек по улице гуляет туда-сюда…

– С кочергой, – уточнила Алька меланхолично.

– …а вы за ней следите в оба глаза. Как только Костяной появится, вы его ать – и в мешок. Куда уж проще? – пожала баб Яся плечами.

Дрёма ослепительно улыбнулся:

– Когда всё «очень просто» и «сто процентов должно получиться» – обязательно что-то идёт не так!

Воцарилось молчание. Ружин уважительно качнул головой:

– Узнаю шефа. Умеет приободрить.

Но добавить к сказанному, в общем, было и нечего. Время близилось к полуночи; примерно без пяти все разошлись по позициям. Алька, тоже одетая в какой-то старинный вышитый сарафан, кумачово-красный, с белой оторочкой и обережной вышивкой по подолу и рукавам, выскочила за ворота, на ходу влезая в полушубок. Под старинным сарафаном было вполне современное термобельё и тяжёлые ботинки на шнуровке, но всё равно одежда ощущалась непривычно и неудобно… Ещё и карманы у полушубка топорщились, хоть половину колдовского инвентаря выкладывай: гребешок цеплялся за вышивку на рукаве, стоило сунуть в этот самый карман руку, а тяжёлое складное зеркальце норовило выскользнуть и разбиться.

– Если что, мы рядом, не бойся, – сказал напоследок Дрёма. Пальто он оставил в доме, чтоб не мешалось, и остался в одном свитере. – Мор тебя прикроет, он надёжен как… как… словом, очень надёжен, – добавил он, зевнув. – Вот леший, надо было кофе выпить всё-таки. Короче, сразу беги сюда, в драку не лезь, оставь это профессионалам.

– Как скажешь, – со вздохом отсалютовала ему Алька, придерживая кочергу под мышкой. – Буду послушной девочкой.

– Тебе такое не идёт, – фыркнул он и отступил за калитку, в тень.

Алька осталась на улице одна.

Она прошлась туда-сюда, чтобы размять ноги и чтобы не замёрзнуть. Потом, когда наступила полночь, достала из мешочка злополучное кольцо и шепнула ему:

– Ты больше не листок. Ты золото, старое золото! – и снова сунула в мешочек.

«Вот теперь начинается», – пронеслось в голове.

Но, вопреки ожиданиям, прямо сразу ничего, конечно, не началось. И через пять минут, и через пятнадцать, и через полчаса. Алька вышагивала по улице то вперёд, до поворота, то обратно, мёрзла и думала уже, что они где-то, наверное, просчитались, что Костяной нашёл другую жертву… Может, уже и убил.

«Или он всё-таки напал на столичное отделение сыска, – размышляла она. – Там же сколько золота? Много! Наверное, оно и тянет сильнее…»

Под ногами что-то хрустнуло.

Алька опустила взгляд – и увидела травинку, склонившуюся поперёк дороги и всю окованную льдом.

– Неужели так похолодало? – пробормотала она. – Что-то очень резко.

Изо рта вырвалось облако пара.

…а потом она подняла взгляд – и увидела слева, там, где осины начинали заваливаться в овраг, высокую жуткую фигуру, напоминающую не человека даже, а пятиметровую куклу, составленную, как конструктор, из множества костей, одетую в чёрную паутину, как в балахон. Одна рука – лапа? – была длиннее другой, и кончики острых, как ножи, когтей доставали до земли. Здоровенная башка напоминала деформированный череп, изъеденный временем с одной стороны и обросший бляшками, точно распухший, с другой. А внутри грудной клетки, за частоколом тонких кривых рёбер, билась, плескалась какая-то масса, вязкая, не то чёрная, не то красная… и словно бы живая.

– Ох, – вырвалось у Альки.

Она знала, что всё идёт по плану, что надо бежать, надо визжать, подавая сигнал – и не могла, точно оцепенела, и даже хватка ослабела настолько, что кочерга едва не вывалилась из пальцев.

А вот Костяной не мешкал.

Один прыжок – и он преодолел ровно половину разделяющего их расстояния. Напружинил ноги так, что косточки затрещали, занёс когтистую лапу…

– Беги, дура! – рявкнули совсем рядом, и мимо пронеслось что-то чёрное, жуткое, быстрое.

«Мормагон», – поняла Алька.

И наконец отмерла.

Взвизгнула, развернулась, драпанула со всех ног к дому. Успела увидеть только, как Мормагон – сплошные когти и клыки, утробный рык и пылающие алые глаза – вцепился Костяному в руку и дёрнул на себя.

Кажется, повалил.

Пожалуй, если б по росту они были примерно равны, а не различались ровно в три раза, Мормагон бы и победил. Быстрый, ловкий, безжалостный… Но он по сравнению с Костяным был как драный уличный кот рядом с волкодавом. Такой может чистой яростью оттеснить великана, не желающего рисковать и вступать в бой, но стоит этому самому великану разок ответить по-настоящему – и сразу ясно, на чьей стороне сила.

Костяной махнул ручищей, блеснули в лунном свете когти-ножи…

Альке показалось, что Мормагон развалился надвое, но приглядываться она не стала. Ведь Дрёма обещал, что это его не убьёт, его вообще убить сложно, так, чтоб навсегда…

– Сюда!

Алька метнулась на крик, не соображая толком, кто её зовёт. Костяной догонял – огромными тяжёлыми прыжками, от которых содрогалась земля. Откуда ни возьмись, подул ветер; захрустела под ногами трава, оледеневая…

Увидев очерченный вокруг дома соляной круг, Алька рванула к нему из последних сил. Костяной, не церемонясь, снёс ворота – вместе с оберегами, словно и не заметил их, потом рванулся следом за ней…

На его пути вспыхнула стена из огня – невысокая, но жаркая.

Креслав Ружин выступил из тени, воздевая руки к небу, и кончики ногтей у него пылали. Костяной остановился в замешательстве. Дёрнулся вправо, потом влево, а затем и вовсе напружинился, точно прыгнуть хотел – и в этот самый момент сбоку от него зазвенел колокольчик размером с голову младенца.

– Пошёл прочь! – завопила Сияна, тряся колокольчиком так, что даже у Альки заложило уши. – Пошёл! Пошёл!

И Костяной метнулся в ту единственную сторону, где было чисто.

Там-то его и ждали.

Дрёма шагнул ему навстречу, высокий, стройный, с красивым локоном-завитком на лбу. В правой руке – деревянный посох из цельной ветви старого дуба, обточенной и украшенной на конце, где она расходилась натрое, большим голубоватым камнем; в левой руке – кожаный мешок, от которого даже издали воняло кровью.

– Костяное пугало, глупое чучело, старухи-зимы названый сын! – крикнул он глубоким чистым голосом, ничуть не испуганный, весёлый даже. – Не пришла зима, не её пора – и у тебя полной силы нет. А ну, полезай в мешок!

Крикнул – и стукнул посохом о землю.

Алька взлетела на порог и привалилась к двери спиной. Сердце колотилось так, что собиралось, кажется, выпрыгнуть наружу через рот.

…вот тут было, если честно, самое тонкое место плана.

После того как они с Дрёмой «вскрыли» настоящий курган, а Айти собственноручно снёс ему верхушку, туда наведались подчинённые Варвары Сэлэнгэ и добросовестно отфотографировали всё, что можно. Снимки переслали в столицу, а уже там ими занялся специалист, вернее, специалистка: та самая героическая женщина с исторического факультета, которая ранее расшифровала письмена на вазе с моровыми девами. Она изучила изображения и предположила, что колдун, похороненный в кургане, служил Старой Хозяйке зимы.

Все заклинания, обереги и заговоры… да что там, вся стратегия строилась сейчас именно на этом.

«Неужели не получилось?» – промелькнуло в голове.

На секунду – неимоверно долгую – Костяной просто застыл. А потом качнулся вперёд, свесился… и потёк, потёк, как тающий снег.

Прямо в мешок.

Через полторы минуты всё было кончено.

Дрёма хорошенько затянул завязки, прислонил ненужный уже посох к яблоне и отёр испарину со лба.

Альку до сих пор трясло, как ни странно, словно битва была ещё в разгаре.

– Всё будет хорошо, Алика, – улыбнулся Дрёма. Потом похлопал по мешку: – Эту штуковину заклинал даже не я, а лично мой учитель, тут даже лихо можно удержать. И, кроме того, мы испытали мешок на проклятом золоте – работает, скрывает. Так что осечек быть не должно.

Прочитав кучу профильной и такую же здоровенную кучу фантастической – конечно, исключительно по работе! – литературы, Алька приобрела твёрдую уверенность, что после таких слов обычно случается резкий поворот, и всякое действие переходит в свою противоположность… Но Дрёма был так уверен, так спокоен и весел, что она поверила ему на целую минуту.

…пока мешок не задёргался – и не полезли кости из-под земли.

Сначала показалось даже, что это бутоны подснежников, хрупких, почти сказочных цветов. Всюду, насколько хватало глаз – белые ростки, словно нежные восковые лепестки, такие хрупкие и уязвимые с виду… Вот только там, где они прорастали, земля покрывалась изморозью, а трава чернела, и даже васильки – живучие, почти вечные – бурели и иссыхали.

Первым опомнился Дрёма.

– Крес, живо в дом, тащи живой огонь сюда, – распорядился он. Кости тем временем прорастали уже под порогом, как поганки; обережные знаки выцветали с каждой секундой, ступени проседали и перила крошились, как трухлявая гнилушка. – Тихон, на позицию. В случае угрозы – хватаешь гражданских и уносишь… Вот леший!

Мешок задёргался сильнее, и Дрёма снова подхватил посох, так и не договорив. Но все остальные и без того знали, что делать. Сияна достала из поясного кошелька горсть белёсого порошка – похоже, соль пополам с золой – и кинула прямо на мешок, а потом снова затрезвонила в колокольчик. Дрёма широко повёл посохом, точно наматывая на него лунный луч; камень мягко засиял, и глаза засветились тоже, тем же чистым, холодным оттенком голубоватого серебра.

– Что мертво, то лежит покойно! По слову моему – замри! Замри!

Каждой фразой он поднимал посох и ударял им о землю. Кости вроде замерли, перестали расти… Но Алька видела, как бледнеют символы на мешке, и чувствовала, какой ненадёжной стала почва под ногами, точно болото: сверху – тонкий-тонкий слой, а под ним – хлябь. Ещё немного – и разверзнется бездна, и ухнет туда весь дом целиком, с васильками, с обережными знаками, вместе с баб Ясей и с Велькой.

«И зачем мы их только втянули в это… Костяной сейчас ощущает себя в ловушке, ему нечего терять, – подумалось вдруг, и в горле резко пересохло. – Сражаться он будет отчаянно… Да и до равноденствия рукой подать, а это срок, после которого зима набирает силу. Мы вообще-то победим?»

А потом она увидела в небе – рядом с луной – алый росчерк.

И решилась.

– Эй, мешок с костями, волчья сыть! – крикнула она. – Вон твоё, у меня – давай-ка за мной!

…и надела кольцо на палец.

Оно немного соскакивало поначалу, а потом село как влитое. Стараясь не глядеть на Дрёму, ошарашенного и в кои-то веки злого, Алька подхватила кочергу – и побежала прочь со двора, подальше от города, к лесу, к холмам.

Туда, где полыхало осиновое пламя.

– Алика, вернись! – рявкнул ей вслед Дрёма. – Не надо!

Но Алька уже, подоткнув сарафан, перелезла через ограду – и побежала по пустырю вниз, к ручью. Сердце колотилось как сумасшедшее; кочерга казалась ужасно лёгкой.

А вот страх куда-то исчез.

«Видимо, – подумала Алька, – устраивать коварные ловушки мне нравится больше, чем быть наживкой».

Когда за спиной, далеко позади, захрустели, ломаясь, яблони, и раздался жуткий вой, низкий и вибрирующий, она даже испытала облегчение. Когда бежишь, оглядываться нельзя – ни в сказках, ни на марафоне. Алька и не оглядывалась. Но когда шум и треск стал ближе, а затылок обожгло ледяным ветром, она кинула через плечо гребешок, старый, можжевеловый, который таскала в сумке ещё со школы, и крикнула:

– Пусть станет за мной частый лес! Кругом идти – не обойти, насквозь бежать – половину сил потерять!

Гребешок было жалко безумно – она его купила на первые заработанные лично деньги, на базаре, солнечным ярким днём, когда мама с папой ещё не развелись – и будто бы любили ещё друг друга.

Но колдовство так и работает: чем больше отдаёшь – чем жальче отдавать! – тем оно сильнее.

…разумеется, настоящий лес не вырос, так обычно происходит в сказках. Но Костяной вдруг замедлился – и взвыл; исчезло ощущение ледяного холода, неминуемой смерти, преследующей по пятам.

«А это точно Костяной? – мелькнула шальная мысль. – Уж больно силён».

Но размышлять было некогда.

Алька перебежала вброд ручеёк в овраге, изрядно промочив сапоги, и начала карабкаться по склону. Костяной уже продолжил погоню; каждый его прыжок отдавался глухой дрожью, словно шагал великан: бам, бам, бам. Бегущая вода задержала его не сильно, однако позволила выиграть время. Алька успела выбраться на ровное место и рвануть к лесу, через пологие холмы, заросшие высокой травой. Стебли путались в ногах, серебристые кисти-метёлки лезли в лицо… Когда Костяной начал её догонять, она сунула руку в карман и достала второй предмет, зеркальце в металлической оправе.

Зеркальце было мамино; Алька забрала его, когда уезжала из столицы…

А теперь кинула через плечо.

– Пусть за мной станет глубокое озеро! – крикнула она. – Кругом идти – не обойти, а насквозь бежать – половину сил потерять!

Поперёк горла встал ком; глаза резануло… и отчего-то очень ясно вспомнилась мама, точно явилась прямо сейчас, наяву.

«Наверное, рассердилась бы на меня, – подумала Алька. – Или нет. Он никогда по-настоящему не сердилась».

Костяной взвыл.

Под пологом осин она почувствовала себя уверенней. Алые листья словно источали тепло, и от земли тепло шло тоже. Когда-то давно – так рассказывали – и поля, и холмы, и всё это бескрайнее осиновое море принадлежало Хозяину Леса. Тому, кто был на стороне жизни и всякого малого создания; тому, кто короновал девчонку, которую прогнали в лес посреди зимы, венком из синих васильков и научил ведовству.

«У меня получится, – подумала Алька, стискивая кочергу. – Обязательно».

Озеро-наваждение Костяной преодолел быстрее, чем можжевеловый частый лес, и стал настигать её снова. От его воя уши закладывало; на лужицах, в низких местах, вырастала корочка льда. Выждав время, Алька кинула кочергу – не совсем через плечо, но хотя бы как-то наискосок, и крикнула:

– Пусть за мной станет стена из огня! Кругом идти – не обойти, а насквозь бежать – половину сил потерять!

Кочергу тоже было жалко, но не как зеркальце и гребень, а иначе: так рыцарь жалеет и бережёт свой верный меч.

«Сработает же?»

Мгновение ничего не происходило… а потом в спину ударила упругая волна жара, словно и впрямь там вспыхнула стена вроде той, которую возвёл Креслав Ружин. Костяной не взвыл даже – заверещал тонко, забился на месте, сотрясая землю, как будто взаправду горел. Алька, пользуясь этим, рванула вперёд ещё быстрее – через осины, вверх, к холму, с которого было видно всё Краснолесье… Уже взбираясь наверх, крикнула, надеясь, что красный росчерк в небе ей не померещился:

– Айти! Помоги!

Запнулась за кочку, споткнулась, упала… и только тогда рефлекторно оглянулась и увидела наконец, кто преследовал её это время.

Это был Костяной – и одновременно не он.

Ещё выше, чем прежде, макушка – вровень с верхушками осин. Теперь он напоминал иссохший труп; ошмётки кожи болтались, как клочья разодранной одежды, и рёбра выпирали, щетинясь острыми шипами. Его покрывала корка льда, как доспех, – и иней, красивый, белый.

Так бывает красива смерть.

Внутри глазниц тоже что-то пылало белым, очень-очень холодным и ярким, и сосульки свисали с края челюсти, как неряшливая клочковатая борода.

Там, где он проходил, наступала зима.

– Мамочки, – пробормотала Алька, отползая назад, прямо на заднице. – Мамочки…

Она вспоминала, что у неё ещё есть в карманах. Железная спица, горсть соли, корка хлеба, дубовый уголёк… Костяной не был бессмертным. Пока он преследовал её, то его изрядно потрепало: он потерял левую руку ниже локтя, у него была разворочена грудина, и оттуда непрестанно сочилось что-то, замерзая на лету. Но всё-таки поверить, что можно победить это, ткнув спицей или посыпав солью, никак не получалось.

Алька смотрела, как он приближается, и пыталась заставить себя пошевелиться, хоть соли достать и прочертить линию перед собой. Костяной напружинился, готовясь прыгнуть вперёд, она сжалась вся…

…а потом с неба – с грохотом и треском – обрушилась красная молния.

И всё запылало.

Айти был быстрым, почти неуловимым. Гибкое змеиное тело то завивалось в петли, то стелилось по земле, как огненный ручей. Там, где он успел вонзить зубы, ледяная корка исчезла, а кости обуглились; там, куда пришёлся удар хвоста, змеились трещины.

«Он побеждает?» – пронеслось в голове.

Преодолевая дурноту, Алька поднялась на ноги. Внизу, за ручьём, виднелась цепочка быстро движущихся огоньков – это, верно, Дрёма с командой спешил на помощь, это его посох пылал чистым светом, голубым серебром… Но они были там, далеко, а она здесь.

Как-то надо было продержаться.

Костяной пытался атаковать в ответ, но никак не мог попасть по гибкому, подвижному змею когтями. Алька обрадовалась сперва… а потом разглядела, что те места, которыми Айти прикасался к Костяному, почернели, точно огонь погас.

У хвоста; на челюсти.

На боку тоже расползалось огромное чёрное пятно, словно остывший уголь.

Ледяной панцирь на плече у Костяного медленно, но верно зарастал; ручища, оторванная чуть ниже плеча, тоже удлинялась – немного, однако вполне заметно…

«Лёд не горит, – подумала Алька. – Никакого костра не хватит, чтобы согреть зиму, отогреть смерть».

И в порыве отчаяния, во внезапном озарении крикнула:

– Эй, ты, Старой Хозяйки названый сын! Не быть тебе больше мешком костей, нарекаю тебя… нарекаю тебя… – Она запнулась, выбирая слово, и тут вспомнила, как зиму провожали в деревнях, как гуляли по весне – с блинами, с песнями. – Нарекаю тебя соломенным чучелом!

Да, это было правильно – так провожали зиму каждый год, когда силы её иссякали.

…Айти щёлкнул хвостом, как бичом – и Костяной отлетел в сторону, словно и впрямь стал лёгким, как соломенная куколка, и вспыхнул весь, с головы до пят, и покатился вниз с холма.

Огненный змей свился кольцом, глянул на него вниз – потёк-скользнул к Альке. На пылающей шкуре разрастались чёрные пятна, как гниль; кое-где насквозь уже просвечивали кости… Когда он оказался рядом и ткнулся здоровенной башкой в плечо, Алька почему-то не испугалась совсем, а обняла его, прижалась лбом к пылающему лбу.

Было тепло.

Вокруг перетекали, скользили огненные кольца, огненные петли. Горячее дыхание щекотало шею.

– Я тебя люблю, – сказала Алька тихо. То, что чувствовала уже давно, а поняла просто сейчас. – Я тебя правда очень, очень люблю.

Наверное, если б Айти её в этот момент проглотил целиком, она бы даже не очень обиделась.

Но он не стал. Скользнул кругом, выгнулся – и как-то неуловимо переплавился, изменился, принимая облик человека. Стал таким, каким Алька увидела его в первый раз, в поезде – просто высокий парень со светлыми волосами, собранными в низкий хвост. В алой толстовке, в узких алых джинсах, в стоптанных кедах… Вот только глаза у него были жёлтые, змеиные – и раздвоенный змеиный язык.

– Дурочка ты, – сказал Айти тихо и взял её за подбородок, заставляя запрокинуть голову. – Я не стою того, чтобы такое говорить.

– А это уже мне решать, – ответила Алька упрямо. – Мы, Васильки, такие – что чувствуем, то и говорим… Я правда очень-очень тебя люблю.

Айти рассмеялся тихо, почти беззвучно; пальцы у него дрожали.

– Я знаю, – ответил он. – Только вот я подумал… Сделке конец. Мне… мне ничего от тебя не надо, и имени не надо тоже, я просто хочу… просто хочу, чтоб всё закончилось. Чтобы перестало болеть.

Горло словно судорогой свело.

Дыхание сбилось.

– Так болит только то, что живое.

Айти улыбнулся – очень ярко, солнечно, словно и вправду стал вдруг счастливым – и наклонился низко-низко:

– А вот за это спасибо.

И поцеловал её – легонько-легонько, почти не касаясь губ.

А потом отпрянул.

…Костяной с воем вскарабкивался на гребень холма. Ледяной панцирь скалывался целыми кусками; крошились кости, как гнильё. Но даже так, даже в таком виде он делал мёртвым всё, к чему прикасался, и леденели травы, и становились ломкими ветви осин, и листья делались хрупкими, словно тоненькие ледышки…

Айти – огненный змей – скользнул к нему, и обвил кольцом, и ещё, и ещё, и стиснул крепко-крепко.

И взмыл в небо – высоко-высоко.

Алька, щурясь, запрокинула голову.

Подул ветер словно со всех сторон – стылый, зимний… А змей поднимался всё выше и выше – и вдруг вспыхнул, полнеба залив огнём.

И исчез.

Костяной исчез тоже.

Ветер стих. С неба медленно, плавно опускались искры, словно падал огненный снег, крупные-крупные хлопья, как бывает в самом начале зимы… Алька поймала одну искру в ладони. Она жглась, трепыхалась – и всё-таки никак не гасла, будто очень хотела быть.

По щекам текли слёзы.

Алька лодочкой сомкнула ладони, чтоб сохранить, удержать… И шепнула почти беззвучно:

– Нарекаю тебя Алоцветом.

Но когда разомкнула руки, то там не было ничего – только чернота на ладонях, как копоть.

Потом, спустя целую вечность на холм вскарабкался Дрёма, и Ружин, и злющая Сияна, и Мормагон, остервенело расчёсывающий багровый свежий рубец на шее, и баб Яся верхом на огромном сером волке, и Велька, за плечами которого колыхалась огромная медвежья тень. Алька к тому времени успокоилась и даже почти не плакала, хотя щёки чесались от слёз.

А ещё наверняка были в копоти.

– Что здесь… – начал было Дрёма, а потом оглянулся по сторонам, коснулся посохом искры, тлеющей на траве, глянул в небо – и побледнел. – Вот леший… Это моя вина, если бы я раньше…

Он шагнул к ней, но потом остановился – и глянул через плечо. Даже сказал что-то, кажется. И баб Яся, точно опомнившись, съехала-скатилась с крутого волчьего бока, и Велька мотнул головой, точно морок стряхивая… А потом они обняли Альку, крепко-крепко, причитая и ворча, и стояли так долго-долго.

И лишь затем пошли вниз.

Дом, как ни странно, устоял. Дрёма сумел что-то сделать, и кости, которые пёрли из-под земли, и впрямь превратились в цветы, в бледные, точно вылепленные из воска подснежники. Но крови при этом, как обмолвился Мормагон, потерял немало… Об этом, впрочем, можно было догадаться и просто взглянув на Дрёму повнимательнее: он и шёл-то пошатываясь, а уж бледен был как покойник.

Электричества не было. Баб Яся вскипятила чай на печи, заварила свой самый-самый колдовской сбор; Велька напёк блинчиков, таких ароматных, что даже Мормагон куснул один. Первый стакан чая Алька влила в себя силком, потом что-то съела, почти не чувствуя вкуса… и ощутила, как её отпускает.

И рассказала наконец всё-всё.

И про то, как встретила Айти; и как ревновала его по-глупому к Сенцовой; и как сбежала в столицу – от одних проблем, чтоб влипнуть в другие; и как заключила сделку; и про клубнику; и про дурацкие шутки, и про Светлореченский краеведческий музей, и про ведьму Владу Драганову, не добрую и не злую…

И про то, что случилось на холме, рассказала тоже.

В конце стало очень-очень тихо, и никто ничего не говорил. Даже Сияна не зубоскалила и смотрела в сторону.

– Как вы думаете, он… он вернётся? – спросила Алька.

– Ох, Алёночек, – пробормотала баб Яся, отвернувшись.

А Дрёма хмыкнул и сказал:

– Ну, вероятно, да – иначе с чего меня преследует ощущение, что мне ничего не светит?

Он был, конечно, придурок и позёр, но от сердца у Альки отлегло.

Назавтра встал утром только Дрёма – ему надо было отчитаться высокому руководству о проведённой операции и дать отбой колдунам, дежурящим у мешка с проклятым золотом в столице. Но это он один оказался такой неутомимый, хотя и бледный впрозелень, а все остальные стали выползать на кухню ближе к обеду, даже Велька.

Алька надеялась, что ночью ей приснится Айти, но, к сожалению, не приснилось ничего.

– А Костяной-то этот, кажись, ещё жутче оказался, чем про него рассказывали, – вздохнула баб Яся, принимая у Тихона из рук чашку с кофе. – Да не надо выходить, милок, в окно вон покури, ветер унесёт… Выше крыши, вот ведь громадина! А по снимкам так и не скажешь.

– Он раньше действительно был меньше – и намного слабее, – подтвердил Дрёма. И поморщился. – Мой просчёт, стоило это предусмотреть… Мы уже знали, что Костяному покровительствует старуха-зима, одна из Старых Хозяев. Но прежде такое покровительство не распространялось, гм, на посмертие, поэтому мы не ожидали, что она фактически явится на помощь сама… Полагаю, что дело в партнёре-симбионте Костяного, в Невзоре Свистунове: он-то вполне себе жив, и раз сила Костяного перешла к нему – то и благосклонность старухи-зимы тоже. Но не в полной мере.

– На наше счастье, – вздохнула баб Яся. И глянула на Дрёму искоса. – Слушай, милок, а ты не против, если я у себя в блоге это всё сражение и опишу?

Дрёма, который как раз накладывал себе на тарелку ещё одну порцию котлет, кивнул:

– Без проблем, только моих сотрудников по именам называть нельзя и их особые, гм, таланты указывать тоже нельзя. Особенно это касается Мора, его кое-кто до сих пор ищет.

Одеяльный кокон в углу под подоконником сердито зашипел, подтверждая это.

– Ну, можно как-то общо, – задумалась баб Яся.

– Ага, киньте мне тогда ссылку, я сделаю репост, – пообещал Дрёма. – И да, мы сейчас уедем, но к вам скоро прибудут наши специалисты, зачистят территорию от остатков скверны, проведут опросы и всё такое. Уже завтра днём, скорее всего. Алика, подпишешь тогда протокол?

Она рассеянно кивнула.

Сегодня, когда память чуть поблёкла, уже не было так невыносимо грустно вспоминать об Айти. Скорее… пусто, что ли?