Глава 7

* * *

МАРИЯ

Михаил смотрел на меня и улыбался одними уголками губ. И знаете, что? Это дико бесило.

Сидит, привязанный к стулу и улыбается. Будто это не я его похитила, а он сам заглянул на огонёк.

Меня это нервировало.

— Теперь давай поговорим, — произнёс он.

— Мы уже разговариваем.

— Нет, ты меня кормила, а я жевал. Теперь я хочу нормальный диалог, и для начала...

Он дёрнул плечами, и стул под ним скрипнул, будто тоже был недоволен ситуацией.

— Мне надоел этот стул.

— Чем тебе не угодил этот замечательный стул?

— Я на нём уже сколько? Часов восемь? Или девять? У меня спина затекла, и зад онемел. Если ты планируешь держать меня тут долго, а ты, кажется, это планируешь, то нам нужно другое решение.

Я скрестила руки на груди.

— Какое ещё другое решение?

— Привяжи меня к чему-то другому, к батарее, например, она всё равно сейчас холодная, — предложил он слишком спокойно. — Или к ножке дивана, перилам лестнице, вариантов много. К чему-то, что позволит мне хотя бы вытянуть ноги. Я не прошу свободы, мне нужно немного комфорта. Маша, это базовые права пленного, почитай Женевскую конвенцию.

Я чуть не поперхнулась воздухом.

— Вы вообще в курсе, что это похищение? Какая к чёрту конвенция?

— Маша, ты не похожа на маньячку. Или я ошибся, и ты очень жестокая?

Вот же гад.

Сидит с абсолютно серьёзным лицом, а глаза с морщинками в уголках смеются.

— Ладно, — процедила я, — допустим, я привяжу вас, точнее, прикую наручниками к перилам лестницы.

— Отлично, я смогу сидеть как человек.

В голове у меня щёлкнуло. Он в моём плену вообще-то! Это я тут главная! Тогда почему у меня ощущение, что это он ставит мне условия?

— А с чего вы взяли, что я вообще пойду на ваши уступки?

— Потому что я дал слово офицера и вернулся, — проговорил он тихо, и весь смех из его глаз исчез. — Я сдержал слово, но теперь твоя очередь показать, что ты готова к диалогу.

Мне стало немного стыдно, но самую капельку.

— Хорошо, — кивнула я. — Я прикую одну вашу руку к перилам, тогда как раз можно будет и на диване сидеть... Но с одним условием.

— Каким?

— Вы дадите слово офицера, что не попытаетесь меня ударить.

Он усмехнулся:

— Маша, я не бью женщин. Это даже не вопрос слова офицера, а вопрос воспитания.

— Не знаю, — я недовольно покосилась на него. — Вы вон мои грядки похоронили под пылью. Воспитание так себе.

— Ладно, я был неправ. Признаю. Это всё?

Я фыркнула и пошла к нему. Пальцы опять дрожали, когда распутывала верёвки. Он это заметил.

— Ты боишься меня.

— Нет.

— Боишься. У тебя руки трясутся.

— Это от бодрящего кофе, — буркнула я и дёрнула узел слишком сильно, он скривился.

— Полегче, Маша, это мои руки, а не стройматериалы.

Я освободила его, и он встал.

Размял тело. Движения у него были плавные, но сильные.

— Значит, я могу сидеть и лежать на диване? — спросил он и без разрешения пошёл к нему. — А ты прицепишь меня к перилам. Одну руку… верно?

— Стоять.

Он замер и произнёс:

— А ты останови…

Мне стало страшно. Но Михаил ничего не сделал. Мужчина устроился на диване, протянул мне левую руку. Я взяла со стола меховые наручники и приковала его к балясине перил. Цепочка у наручников была длинная, поэтому руку он мог положить на колено.

— Не давит запястье?

— Всё хорошо.

Я отошла, оценила фронт работ. Он сидел на диване, как хозяин положения. Левая рука в розовом меховом наручнике. Ноги вытянуты. Вид такой, будто Серов не пленник, а гость.

— Что-то хотите? — спросила я.

— Если можно, то ещё кофе.

Я налила ему ещё кружку и протянула.

Он взял и сделал глоток.

— А теперь, Машенька, давай поговорим по-человечески. Почему клубника?

— Что? — не поняла его.

— Ты одержима клубникой. Я хочу понять, откуда это взялось. Только не надо лекции про сорта. Я про тебя говорю.

Почем всё идёт не так, как я ожидала? По идее, он должен был орать или угрожать мне. А он сидел и спрашивал про меня и клубничную страсть.

Я села на стул и почесала затылок.

— Это началось с бабушки, — проговорила тихо, и голос звучал как-то жалко. — У неё был участок, и она выращивала клубнику. Любила особенно сорт «Фестивальная», очень сладкие ягоды. Когда я приезжала на каникулы, мы вместе собирали клубнику в большое эмалированное ведро. А потом бабушка варила варенье, и запах стоял такой, что… Однажды я сказала ей, что построю целую клубничную ферму, бабушка смеялась и говорила, что если мне нравится земля, возня с ягодой, то так и будет….

Я замолчала, потому что горло перехватило.

Он молчал, слушал.

— С родителями у меня отношений нет. Мама и отец сто лет как в разводе и у них новые семьи, живут своими жизнями… А бабуля моя умерла, участок отобрали власти, он был в аренде и подпадал в рекреационную зону. И вот тогда я поняла, что больше никогда не почувствую этот запах и никогда не соберу клубнику в то самое эмалированное ведро. И меня будто осенило… Понимаете, я работала в офисе, ненавидела свою работу, жила в съёмной квартире, которую ненавидела ещё больше, и вообще всё было серым и плоским. Единственное яркое воспоминание — это моя бабушка, лето, ведро с клубникой. Варенье…

Я перевела дух и посмотрела на него.

— И я подумала, если я не могу вернуть то замечательное прошлое, то я могу создать своё новое будущее с самыми лучшими воспоминаниями и осуществить ту мечту... Глупо, да?

Сейчас, когда мои мысли обрели форму и прозвучали вслух, мне показалось всё таким наивным.

— Не глупо, — произнёс Михаил негромко.

— У меня были накопления, плюс я продала всё, что было у меня ценного. Купила этот участок с домом. Он был идеальным, и я стала сажать ягоду. Сначала это были грядки с «Купчихой», потом заказала «Мару де Буа» из Франции. А когда появились первые цветы... — у меня голос дрогнул. — Ягоды должны были быть крупные и ароматные, сладкие…

Он отставил кружку и внимательно посмотрел на меня.

— А потом началась моя стройка, — закончил он за меня.

— А потом началась ваша стройка, — повторила я.

В комнате стало тихо.

— Я тебя понял, — вздохнул он. — Маша, я всё исправлю, но для этого ты должна меня отпустить.

Я подняла на него упрямый взгляд. Да, пора заканчивать этот цирк.

* * *

— Хорошо, я вас отпущу, но….

Михаил посмотрел на меня с подозрением.

— Но? — переспросил он.

— Но сначала вы кое-что сделаете, — я постаралась, чтобы это прозвучало твёрдо, а не так, будто я торгуюсь на рынке за пучок петрушки.

— И что же я должен сделать? — хмыкнул он.

— Поможете мне с грядками. Надо заново высадить новые кусты, я заказала, с утра привезли. Прополоть те, что выжили…

Он приподнял бровь.

— Ты хочешь, чтобы я возился с твоими грядками?

— Один день. Просто поможете мне, а вечером вы свободны насовсем.

Он долго молчал.

— Маша, ты серьёзно? — спросил, он наконец.

— Да…

— Ты похитила меня, продержала на стуле полночи, потом приковала к перилам, и теперь хочешь, чтобы я пополол твои грядки?

— Да.

Он откинулся на спинку дивана и вдруг засмеялся, будто я рассказала отличный анекдот и он оценил.

— А ты знаешь, что за это мне полагается? — отсмеявшись, спросил он.

— Что?

— Орден за титаническое терпение.

— Пф! Это кому ещё полагается орден за терпение…

— Хорошо, Маша, но только на один день я весь твой, потом свободен.

Я отстегнула наручники.

— Ну? Куда идти? Показывай свой фронт работ.

Вот так просто?