Глава 19. Безысходность

Аня

Я укладываю Юлю спать где-то в районе девяти.

Девочка сегодня вела себя спокойнее, чем вчера. Порисовала, посмотрела мультик, съела почти всю порцию макарон с сыром. Даже улыбалась, когда я рассказывала ей глупую историю про кота, который потерял свой хвост и потом нашел его в холодильнике.

Я переодеваюсь в свою новую шелковую пижаму и ложусь рядом с Юлей на огромную кровать. Долго смотрю в потолок, прокручивая в голове события этого безумного дня.

Утро. Завтрак. Его ровное «доброе утро», как будто ночью на кухне не было ничего.

А потом офис. Виктория. Её ядовитые слова про мой внешний вид, про «людей с окраины». Дикое унижение, и его рука на моём плече.

Я до сих пор чувствую это прикосновение. Тяжёлую горячую ладонь, которая легла так уверенно, так собственнически. «Мой вкус не обсуждается». Он сказал это при всех. При секретаршах, при всей этой своре, которая только и ждала, чтобы я провалилась.

Он не дал мне провалиться.

Но зачем? Почему ему не плевать? Почему он вообще вмешался?

Я переворачиваюсь на бок, смотрю на спящую Юлю. Она сопит в подушку, разметав тёмные кудряшки, и выглядит такой маленькой, такой беззащитной. Её ресницы дрожат во сне, но она хотя бы больше не вцепляется в меня. Я осторожно поправляю одеяло, укрывая её плечико.

Переворачиваюсь опять на спину. Мои мысли снова возвращаются к вчерашней ночи. К его потемневшим глазам. К его пальцам на моих запястьях. К тому, что я чувствовала под ладонями.

Меня бросает в жар, и я откидываю одеяло.

Нет. Не думать об этом. Не вспоминать. Это была случайность. Неловкая, дурацкая случайность, которая больше никогда не повторится. Потому что я теперь буду умнее. Я не выйду из спальни ночью.

Я кошусь на прикроватную тумбочку, где стоит стакан с водой, который я предусмотрительно принесла с собой. Вот так-то. Я подготовилась. Никаких больше ночных вылазок на кухню. Никаких случайных встреч в темноте.

Вздыхаю и закрываю глаза.

Но заснуть не получается. Телефон на тумбочке вдруг начинает настойчиво вибрировать. Странно. Кто мне может звонить в такой поздний час? Разве что родители. Боже. Я подскакиваю в страхе. Что-то случилось, других причин просто быть не может.

Мама.

Меня бросает в холодный пот. Я скатываюсь с кровати и, на цыпочках, чтобы не разбудить Юлю, заскакиваю в ванную комнату. Закрываю за собой тяжёлую дверь, поворачиваю щеколду и только тогда позволяю себе нажать кнопку ответа.

Видеовызов.

На экране появляется лицо мамы.

И у меня внутри всё обрывается.

Она плачет. Моя строгая, всегда собранная мама-учительница, которая никогда не позволяет себе раскисать, которая на педсоветах держится с каменным лицом, сейчас сидит на нашей крошечной кухне с красным, опухшим лицом, и слёзы катятся по её щекам, не переставая. Она судорожно комкает в руках бумажную салфетку, и её плечи вздрагивают от рыданий.

За её спиной наша кухня. Жёлтые обои в цветочек, которые родители клеили пять лет назад и до сих пор гордятся своей работой. Старый холодильник, который гудит так, что слышно во всей квартире. Полка с мамиными банками-соленьями – огурцы, помидоры, компот из вишни, который я обожаю. Все такое родное, такое обычное, такое... далёкое.

– Мам? – шепчу я, чувствуя, как холодеют пальцы. – Мамочка, что случилось? Вы заболели? Где папа?

Мама открывает рот, пытается что-то сказать, но у неё вырывается только сдавленный всхлип. Она прикрывает рот рукой, в которой зажата салфетка, и я вижу, как её руки дрожат.

– Анечка... – наконец выдыхает она. – Аня, папу посадить хотят.

Эти слова падают в тишину ванной. Я застываю.

– Что? – переспрашиваю я, потому что, наверное, ослышалась.

Потому что такого просто не может быть!

– Папу посадить хотят, – повторяет мама. – Господи, доченька, я не знаю, что нам делать. Нам конец. Мы пропали, Анечка.

Я опускаюсь на край мраморной ванны, потому что ноги вдруг становятся ватными, они не держат меня, и если я сейчас не сяду – просто рухну на холодный пол.

– Как посадить? – шепчу я, и губы не слушаются, слова выходят какими-то деревянными. – За что? Мам, объясни толком!

Мама делает глубокий, судорожный вдох, вытирает лицо салфеткой, но слёзы продолжают течь. Я вижу, как она пытается взять себя в руки, как учила меня когда-то: «Сядь ровно, выпей воды, дыши глубоко». Но у неё не получается. Она рассыпается на глазах.

– За кражу, Ань, – наконец говорит она. – За недостачу в особо крупных размерах.

Я смотрю на неё и не верю своим ушам. Папа? Мой папа, который возвращал забытые кем-то инструменты на стройку, потому что «вещь-то хорошая, чужая, как же я так»? Мой папа, который даже в магазине переживает, если ему дали лишнюю сдачу, и всегда возвращает? Мой папа – и кража?

– Мам, это ошибка, – говорю я твёрдо. – Это какая-то ошибка. Папа не мог украсть.

– Да, Анечка, ты же знаешь папу, – всхлипывает мама, и в её голосе столько боли, что у меня сердце разрывается. – Он мухи не обидит! Он на этой новой стройке прорабом пахал как проклятый, без выходных. Ты же знаешь, он всегда на износ работает, лишь бы мы ни в чем не нуждались. А там бригадир этот... Сычёв.

Я сжимаю край ванны так, что пальцы белеют.

– Ушлый такой, наглый. Все с начальством ручкался, на совещаниях сидел, а на объекте появлялся раз в неделю. Он, оказывается, последние три месяца дорогие материалы налево машинами вывозил. Кабеля какие-то импортные, смеси, плитку... А акты приемки папе подсовывал подписывать в общей кипе. Когда тот в мыле с объекта бежал, когда у него даже времени не было эти бумажки прочитать. Папа же доверчивый, он думал, что все нормально, что Сычёв – свой. А тот... тот просто прикрывался им.

Папа… Мой простой, доверчивый папа, который верит людям на слово и читает документы через старые очки, вечно спеша на помощь своим же рабочим.

– И что теперь? – спрашиваю я, и голос садится. – Всплыло?

– Вчера нагрянула внезапная ревизия от застройщика, – всхлипывает мама снова. – Насчитали недостачу на семь миллионов! Семь миллионов, Аня! Ты понимаешь?

Семь миллионов. Я слышу эту цифру, и она врезается в мой мозг раскаленным железом. Невозможная сумма. Невероятная. Не могу вдохнуть, будто получила удар под дых.

– Служба безопасности компании рвёт и мечет, – продолжает мама, и её голос срывается на тихий, надрывный вой. – Грозят уголовным делом и судом. А этот Сычёв... он вчера вечером папу подкараулил у бытовок. С двумя амбалами. И сказал...

Она замолкает, не в силах продолжать. Комкает салфетку, комкает, комкает. Внутри всё сжимается от страха и волнения.

– Что сказал? – шепчу я.

– Возьмешь всё на себя, – выдыхает мама безжизненным тоном. – Скажешь, что просчитался и сам сбыл. Иначе мы тебе ноги переломаем, а жене твоей в школе устроим сладкую жизнь.

Меня начинает трясти. Крупной, неконтролируемой дрожью, от которой зубы стучат. Я пытаюсь успокоиться, но не могу. Потому что эти слова, эти угрозы – это слова настоящих бандитов.

– Мам, надо идти в полицию! – вырывается у меня. – Заявление писать на этого Сычёва! Угрозы – это статья!

– С чем мы пойдем, Ань?! Подписи папины стоят! Везде его подписи! А у Сычёва всё чисто, и крыша где-то в руководстве стройки. Кто нам поверит? Мы – никто. А он – свой.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Она права. Она абсолютно права. В этой системе прав тот, у кого больше денег, больше связей, больше власти. А у нас нет ничего.

– Служба безопасности компании уже папе сказала, – продолжает мама, и её голос становится обречённым. – Не вернешь деньги до конца недели – дело передают следователям. У нас квартиру заберут, Аня. Мы на улице останемся, а папу в тюрьму...

Она замолкает.

– А папа? – спрашиваю я. – Где папа? Можно я с ним поговорю?

Мама качает головой.

– Он сейчас в комнате сидит, корвалол пьет, – говорит она. – На нём лица нет. Говорит, пойдет сдаваться завтра утром. Чтобы нас с тобой не тронули. Чтобы этот Сычёв отстал.

– Мам, не смей! – шепчу я торопливо. – Не смей его пускать! Пусть папа ничего не подписывает, слышишь?! Ничего! Я... я что-нибудь придумаю. Я найду хорошего адвоката! Я возьму кредит!

– Какой кредит на семь миллионов, доченька? – горько плачет мама, и я вижу, как она сдается. Как опускаются ее плечи. Как гаснут глаза. – Кто нам даст такие деньги? У нас и зарплаты-то нет, чтобы поручиться. Всё, Анечка. Приехали.

– Мам, не говори так, – я чувствую, как слёзы подступают к горлу, но заставляю себя держаться. Ради неё. – Мы что-нибудь придумаем. Я придумаю…

– Анечка, ты же на работе... – мама вытирает лицо, но слёзы не останавливаются. – Ты там как? У тебя все хорошо? На работе не перегружают?

Я сглатываю ком в горле. Хорошо. У меня все хорошо. Я живу в пентхаусе у миллиардера, нянчу его травмированную дочь, а по ночам мой босс приходит в спальню и смотрит на меня горящими глазами. Да, мам, у меня все отлично.

– Все хорошо, – вру я, и голос звучит ровно, потому что я научилась врать за последние дни. – Не волнуйся за меня.

– Ладно, пойду к папе, – выдыхает мама, и я чувствую, что она просто не в силах со мной больше разговаривать. – Завтра позвоню. Иди спать, доченька.

– Мам… Я люблю вас.

Она кивает, вытирает лицо в последний раз и отключается. Экран гаснет, и я остаюсь одна в огромной ванной комнате, сидя на краю мраморной ванны.

Семь миллионов.

Я закрываю лицо руками и даю себе минуту. Одну минуту на панику, на ужас, на слёзы. Потом я встану, приведу себя в порядок и буду думать. Потому что у меня нет права раскисать. Потому что от меня сейчас зависит жизнь моих родителей.

Я думаю о папе. О его натруженных руках, о седых волосах, о том, как он улыбается, когда видит меня. Я не могу позволить, чтобы его посадили. Не могу.

Я думаю о маме. О её вечной усталости, о стопках тетрадей, которые она проверяет по ночам, о том, как она экономит на себе, чтобы я могла купить новые туфли. Я не могу позволить, чтобы её уволили. Чтобы её травили.

Семь миллионов. Тюрьма. Угрозы. А самое страшное – я знаю, кто застройщик этого нового бизнес-центра, где работает папа. Это «ГлобалМаксСтрой». Компания Зарубина.

В голове мелькает сумасшедшая мысль: пойти к нему. Броситься в ноги. Рассказать всё.

Но я тут же сжимаюсь от ужаса.

Что я ему скажу?

«Здравствуйте, Максим Эдуардович, я ваша временная няня, та самая девочка на побегушках, которую вы купили за бешеные деньги, чтобы она сидела с вашей дочерью. А мой отец, который работает на одной из ваших строек, подписал липовые акты на семь миллионов. Простите его, пожалуйста. Он не виноват. Это всё бригадир-жулик, который прикрывался его доверчивостью. Спишите нам эти семь миллионов, а? Мы потом отдадим. Ну, может, лет через сто».

Я закрываю глаза и чувствую, как к горлу подступает тошнота.

Зарубин – это машина. Жёсткая, ледяная, безупречная корпоративная машина. Он увольняет топ-менеджеров за малейшую ошибку в отчёте. Он разрывает контракты с подрядчиками, если те задерживаются на день. Для него мой отец – просто вор-неудачник, один из тысяч, которые пытаются обокрасть его компанию.

Да он меня саму вышвырнет за дверь за такие просьбы. Ещё и решит, что я специально к Юле втерлась в доверие, чтобы долги семьи покрыть. Что я – часть какого-то хитроумного плана. Что я притворялась доброй и заботливой, а на самом деле просто ждала момента, чтобы попросить денег.

Нет. Ему нельзя говорить. Ни в коем случае.

Но что тогда делать?

Я встаю, подхожу к раковине и включаю ледяную воду. Долго умываюсь, пытаясь убрать красноту с глаз. Смотрю на свое отражение в зеркале – бледное, растерянное, с припухшими веками и дрожащими губами.

Завтра мне придётся играть роль. Улыбаться, играть с Юлей и делать вид, что всё в порядке несмотря на то, что внутри всё разбито вдребезги.

Но к Зарубину идти нельзя. Бессмысленно. Только хуже сделаю.