Глава 21. Невидимый палач
Зарубин
Два чёрных тонированных «гелика» нашей службы безопасности с ревом влетают на территорию стройки «Восток-Арены». Водитель первого даже не думает тормозить перед хлипким полосатым шлагбаумом, и охранник в будке едва успевает дёрнуть рычаг, выпучив глаза от ужаса, когда две тяжёлые машины проносятся мимо него, окатывая стекло будки грязной жижей.
Машины резко тормозят посреди раскисшей строительной площадки.
Я распахиваю дверь и выхожу из тёплого салона прямо в промозглый ноябрьский хаос. Дорогие итальянские туфли ручной работы моментально погружаются в холодную цементную кашу пополам со снегом, но мне плевать. В нос бьёт резкий запах солярки, сырости, мокрого бетона и дешёвого курева.
Это моя территория.
Моя земля и мой объект, в который влиты миллиарды. И прямо сейчас на этой самой земле какая-то мелкая гнида решила, что может устанавливать свои бандитские правила и доводить до истерики девчонку, которая спит в моей кровати.
С кривой усмешкой оглядываю пространство вокруг себя и направляюсь вперёд.
Навстречу нам уже бежит, спотыкаясь на колдобинах, бледный как полотно начальник смены охраны.
– М-максим Эдуардович! – заикается он, на ходу пытаясь застегнуть куртку. – Мы не ждали проверок сегодня, извините!
Волков делает шаг вперёд, перехватывая его за грудки:
– Где Ивушкин? Прораб. Быстро.
– И-ивушкин? – охранник нервно сглатывает с бегающими глазами. – Так он… это… в дальней бытовке-складе. Возле третьего сектора. Но туда сейчас нельзя, там бригадир Сычёв с ребятами… совещаются. Сказали не беспокоить.
Я недобро хмыкаю.
Совещаются они, ага. С ребятами. Значит, мы опоздали на шаг, прессинг уже идёт в реальном времени.
– Веди, – бросаю я так, что охранник дёргается, как от удара током, и резво семенит вперёд, показывая дорогу.
Я ускоряю шаг. Волков и четверо моих амбалов из личной охраны идут следом, бесшумно, как тени, расталкивая попадающихся на пути рабочих. Чем ближе мы подходим к ряду ржавых строительных вагончиков, тем громче у меня в висках стучит адреналин.
Мы подходим к нужной бытовке с хлипкой дверью, обитой дешёвым дерматином. Изнутри доносятся приглушенные мужские голоса. Точнее, один голос – громкий такой и наглый, с характерными блатными интонациями.
Я киваю Волкову. Не утруждая себя стуком, мой безопасник берётся за ручку и с силой распахивает дверь бытовки под короткий скрип петель.
Мы заходим.
Внутри картина маслом. В прокуренном тесном помещении, воняющем перегаром и потом, двое шкафоподобных амбалов в куртках подпирают выход. В центре плотный красномордый мужик с сальными глазками – бригадир Сычёв, – нависающий над пожилым мужчиной и тычущий ему в лицо свернутой в трубочку пачкой накладных.
Мы застаем самый финал фразы:
– …подписывай, старый хрыч, или мы тебя прямо тут в фундамент закатаем, а жене твоей в школе устроим такую веселую жизнь, что она…
Сычёв осекается на полуслове, уставившись на нас.
Не обращая на него внимания, я цепко сканирую взглядом его жертву.
У мужика землисто-серое лицо, и дышит он с тяжёлым присвистом, судорожно комкая левой рукой ткань своей старой куртки в районе сердца. Никогда раньше не видел этого человека, но понять, кто он такой, легче лёгкого в сложившихся обстоятельствах. Угроза про жену, работающую в школе – стопроцентное попадание, плюс этот загнанный, но отчаянно-упрямый взгляд исподлобья…
Я хорошо знаю этот взгляд. Точно так же на меня смотрит Аня, когда злится или боится, но не собирается сдаваться.
Сомнений нет, это Николай Степанович.
Оторвав взгляд от отца Ани, я медленно поворачиваюсь к застывшему с открытым ртом бригадиру. Делаю неспешный шаг вперёд, выходя из тени дверного проема под тусклый свет бытовки, и смотрю на него в упор.
Вся наглость с дешёвым бандитским пафосом слетает с Сычёва за долю секунды, и он бледнеет до синевы. Наверное, видел мой портрет в главном офисе, когда приезжал за премиями.
В бытовке повисает звенящая тишина. Слышно только, как хрипло дышит Николай Степанович.
Я невозмутимо прохожу внутрь и останавливаюсь напротив Сычёва.
– Добрый день, – говорю небрежно-доброжелательно. – Не останавливайтесь, Сычёв. Обожаю мотивационные речи для персонала. Что вы там рассказывали про фундамент и чужую жену? Продолжайте, я внимательно слушаю.
У бригадира трясутся губы. Он переводит затравленный взгляд с меня на Волкова, а потом на Ивушкина.
– Максим Эдуардович… – блеет он, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки. – Какими судьбами… Это… это просто недоразумение. Рабочий момент.
– Да что вы говорите? – я насмешливо склоняю голову набок.
– Честное слово! Этот… этот старик! – Сычёв вдруг меняет тактику и тычет пальцем в Ивушкина. – Он материалы воровал! Крысил со стройки! Я как раз пытался заставить его признаться, чтобы вам доложить!
Николай Степанович дергается, открывает рот, но от нехватки воздуха только сипло кашляет.
– Воровал, значит, – задумчиво тяну я. И протягиваю руку назад, не оборачиваясь.
Волков тут же вкладывает мне в ладонь синюю папку. Я открываю её и небрежно бросаю на грязный стол.
– Интересная у вас математика получается, Сычёв. Старик ворует материалы на семь миллионов, а новенькую ауди из салона месяц назад покупаете вы. И жену в норку за полмиллиона тоже вы одеваете. И переводы от логистической компании, которая возит наши грузы, регулярно падают на карту вашей сестры. А Ивушкин, видимо, эти семь миллионов закопал у себя на дачном участке под картошку?
Сычёв начинает покрываться крупными каплями пота. Его глаза мечутся, как у загнанной крысы.
– Максим Эдуардович, это наговор… Это мои сбережения… Я кредиты брал!
– Заткнись, – роняю тихо, и он моментально захлопывает рот. – Ты не просто крысишь мои деньги, урод. Это я бы ещё мог понять – человеческая жадность предсказуема. Но ты угрожаешь семье моих людей. Ты доводишь до сердечного приступа старика и заставляешь плакать людей, которые находятся под моей личной защитой.
– Я не знал… – скулит Сычёв, начиная наконец понимать, в какое дерьмо вляпался. – Максим Эдуардович, простите, я всё верну…
– Волков, – я даже не смотрю на бригадира. – Оформляйте его прямо сейчас к ментам. Проследи, чтобы дело пошло по максимальной планке: мошенничество в особо крупных, вымогательство, угрозы убийством. И передай нашим безопасникам в СИЗО – пусть ему там организуют… тёплый прием. Чтобы он до суда спать боялся.
Парни Волкова подхватывают обмякшего Сычёва под руки вместе с его амбалами и вышвыривают из бытовки.
Дверь закрывается, отсекая шум стройки, и мы остаемся одни. Я и отец Ани.
Мужик медленно сползает по стеллажу и тяжело опускается на колченогий стул. Он не смотрит на меня. Ждёт. Наверное, уверен, что сейчас очередь дойдёт и до него, что его тоже заберут как соучастника, чьи подписи стоят на актах.
Я молча подхожу к столику в углу. Беру пластиковый стаканчик, наливаю из поцарапанного графина воду и ставлю стакан перед ним.
– Пейте, Николай Степанович.
Он поднимает на меня выцветшие, усталые глаза в сетке глубоких морщин. Несмотря на его очевидный страх, я так и продолжаю видеть в его взгляде какое-то поразительное упрямство.
– Я не воровал… Максим Эдуардович, – хрипит он, сжимая стакан трясущимися руками. – Клянусь, ни копейки чужой не взял. Я эти подписи не глядя ставил, когда бетон принимал… Накосячил. Виноват. Сажайте меня, если надо. Только жену мою не трогайте. И дочку. Умоляю.
Меня вдруг прошибает странным забытым чувством.
Смотрю на его руки с широкими узловатыми пальцами, изъеденными цементной пылью, на его потёртую спецовку… и у меня перед глазами почему-то вдруг всплывает лицо моего родного деда Василия. Тот тоже пахал на заводе в три смены, приходил домой, пахнущий мазутом, и точно так же тёр грудь, когда прихватывало сердце. Дед никогда не жаловался и за свою семью готов был перегрызть глотку кому угодно.
Отец Ани чем-то похож на него.
Он не терпила. Просто порядочный мужик, которого сожрали более зубастые и наглые ублюдки. Вот теперь он и сидит передо мной, ожидая тюрьмы, но просит не за себя, а за своих женщин.
Я думал, таких людей уже не осталось. Думал, все продаются. А этот человек… настоящий.
Прямо как мой дед.
Я придвигаю второй стул и сажусь напротив него.
– Никто вас не посадит, Николай Степанович, – говорю непривычно тепло даже для себя самого. – Просто наш отдел аудита – кучка кретинов, которые не видят дальше своего носа. Произошла ошибка. Мы всё проверили и знаем, кто реальный организатор схемы. С вас снимаются все подозрения. От лица корпорации я приношу вам извинения.
Ивушкин смотрит на меня так, будто я с ним на китайском заговорил. От волнения вода расплескивается из стаканчика ему на брюки.
– Оправдали? – шепчет он, и по его морщинистой щеке катится слеза. – Господи…
– Это ещё не всё, – я достаю из внутреннего кармана ручку и вытаскиваю из папки чистый бланк приказа. Кладу прямо на грязный стол. – Объект сейчас остался без руководства. Вы знаете эту стройку от нулевого цикла и знаете людей. С завтрашнего дня вы переводитесь на должность начальника участка. С увеличением оклада в три раза.
Я быстро пишу нужные строчки, ставлю свою размашистую подпись и перевожу взгляд на онемевшего старика.
Пока тот переваривает шокирующе положительную новость, ко мне приходит ещё одна удачная идея. С этой их историей про ипотеку и долги я мог бы, конечно, просто дать Ане эти деньги, но она бы не взяла. Слишком гордая, со своим дебильным синдромом спасателя.
Зато если деньги заработает отец…
А почему бы и нет?
– Есть ещё кое-что, – я пишу следующую цифру на бланке. – За содействие в выявлении хищений и спасение корпоративных средств вам выписана целевая премия. Семь миллионов рублей. Бухгалтерия переведёт их на ваш счёт до конца дня.
Ивушкин роняет стаканчик с водой, так не отпив из него ни глотка.
– Максим Эдуардович… да за что? Это же… это же…
– За то, что честные люди в моём бизнесе – это огромная редкость, Николай Степанович, – встаю, небрежно застегивая пиджак, и подытоживаю: – А я привык ценить редкие кадры.
Я протягиваю ему руку, и он, всё ещё находясь в состоянии полнейшего шока, неуверенно пожимает её своей мозолистой крепкой ладонью.
– Езжайте домой, – бросаю я уже от дверей. – Выпейте валерьянки, отдохните. Обрадуйте жену. И дочке обязательно позвоните. Наверняка переживает.
***
Дорога обратно в главный офис проходит как в тумане. Я сижу на заднем сиденье джипа, машинально вытирая руки влажной антибактериальной салфеткой, и чувствую странно мощное удовлетворение. Ни одна удачная многомиллиардная сделка на бирже не давала мне такого колоссального ощущения победы, как растоптанная рожа этого Сычёва и слёзы облегчения на лице отца Ани.
Неплохой выдался санитарный день!
Поднявшись на сороковой этаж, я стираю довольную усмешку с лица и прохожу через приемную мимо застывшей Риты.
– Сычёва в чёрный список по всем кадровым базам страны, – жёстко бросаю ей на ходу. – Снабженцев, которые с ним работали, уволить к чёртовой матери.
Захожу в свой кабинет и, помедлив, подхожу к приоткрытой двери, ведущей в смежную комнату.
Аня сидит за своим столиком всё ещё бледная как мел. Тёмные круги под глазами кажутся ещё резче на фоне белой кожи. Она механически перекладывает какие-то скрепки из одной коробки в другую, просто чтобы занять дрожащие руки, а Юля рядом раскрашивает картинку.
Внезапно на столе Ани начинает вибрировать телефон.
Я вижу, как она вся сжимается. Смотрит на экран так, будто там заложен таймер бомбы. Делает глубокий вдох, закрывает глаза на секунду, словно готовясь услышать худшее, и берёт трубку.
– Пап? – шепчет срывающимся голосом. – Папочка, как ты? Ты был у следователя?
Я стою в тени дверного проема, скрестив руки на груди, и просто наблюдаю. Из динамика слышится приглушенно-сбивчивый радостный голос её отца. Не разбираю слов, но они и не нужны.
Мне достаточно видеть, как меняется лицо Ани.
От сковывающего ужаса – к изумлению. Она моргает, открывает рот и хмурит брови, словно не может поверить в то, что слышит.
– Что? В смысле… ошибка? В смысле оправдали?!
Снова быстрый поток слов из трубки.
– Начальником участка?! – Аня вскакивает со стула, прижимая свободную руку ко рту. По её щекам начинают градом катиться слёзы. Но это уже совсем другие слёзы. Это слёзы облегчения. – Пап… премия? Семь миллионов? Господи… Папочка! Это же… мы спасены! Мы всё закроем! Маме сказал?!
Она смеется сквозь рыдания и кивает телефону, не в силах остановиться.
– Я так счастлива, пап… Я же говорила, что всё образуется! Целуй маму!
Она роняет телефон на стол и со смехом подхватывает Юлю на руки, кружа её по комнате. Дочь с удивленным восторгом пищит, обнимая её за шею…
И в эту секунду осознаю пугающую вещь.
Глядя на то, как она смеется, я понимаю, что семь миллионов и потраченное на разборки утро – ничтожная цена за это зрелище. Ради того, чтобы эта девчонка вот так улыбалась и чувствовала себя в безопасности, я готов сломать хребет кому угодно.
Хочешь солнце с неба, Ивушкина? Будет тебе солнце.
Я просто куплю его и повешу над твоим столом. И никто в этом грёбаном городе не посмеет его выключить.