Глава 22. Шаг навстречу

Зарубин

Воскресенье. Мой законный выходной. Теоретически.

Но вот на практике я уже третий час сижу в своём домашнем кабинете, уставившись в монитор, и не вижу ни хрена из того, что там написано. Цифры сливаются в серую кашу. Графики превращаются в абстракцию. Аналитические отчёты выглядят как заклинания ведьмовского клуба.

Потому что все мои мысли вообще не о работе. Я не могу сосредоточиться. Впервые за долгие годы, я не могу тупо переключиться, привычный ход вещей улетел в бездну и мой организм дал сбой.

Я откидываюсь в кресле и снова перевожу взгляд на экран, где транслируется картинка с камер видеонаблюдения. Да, в моем доме камеры везде. Кроме ванных и спален – тут у меня совесть ещё не окончательно атрофировалась. Но гостиная, кухня, коридоры – всё под колпаком.

Я знаю, это паранойя. Но когда ты владеешь тем, чем владею я, паранойя становится профессиональной деформацией.

На экране – Аня и Юля.

Они сидят на пушистом ковре в гостиной, разложив вокруг себя кучу разноцветных деталей. Лего. Целая коробка, которую Рита купила по моей просьбе. Я думал, Юля будет собирать из этих дурацких кирпичиков какой-нибудь домик или машинку, ферму в конце концов.

Но Аня, кажется, придумала кое-что другое.

– А это будут волосы, – слышу её негромкий голос через динамики. – Смотри, Юля, если приставить две жёлтые детальки вот так...

Она что-то показывает девочке, и та сосредоточенно кивает, повторяя движение своими маленькими пальчиками.

Я приближаю картинку, делая звук чуть громче.

– Это голова, – объясняет Аня, складывая детали в сферу. – А теперь сделаем глаза. Какие у тебя глазки, Юля?

– Серые, – тихо отвечает дочь.

– Правильно. Как у папы.

Я замираю.

Аня сказала «как у папы». Просто, обыденно, без нажима, без попытки натянуть сову на глобус. Как будто это самый естественный факт в мире. И это почему-то странным образом бьёт меня в грудь, где растекается что-то тёплое, большое, непривычное.

Юля молчит секунду, потом кивает.

– Да. У папы серые. Красивые.

У меня внутри что-то сдвигается окончательно. Что-то тяжёлое, замёрзшее, которое я считал вечным элементом конструкции. Но конструкция прямо в данную секунду трещит по швам.

– А у тебя какие? – спрашивает Юля.

– У меня? – Аня тихонько смеется. С тех пор, как решился вопрос с её семьёй, она стала чаще улыбаться. Не мне. Но это временно. – У меня голубые глаза. Как у моей мамы. И как у бабушки.

– Тоже красивые, – заключает Юля и возвращается к конструктору.

Я смотрю на экран, и меня вдруг накрывает острое, почти физическое желание быть там. Рядом с ними. Сидеть на этом дурацком ковре, пачкать дорогие брюки, слушать этот тихий, спокойный голос.

Но я не могу себе этого позволить. Потому что каждый раз, когда я пытаюсь приблизиться, Юля сжимается. Прячется за Аню. Замирает, кажется, даже боится дышать в моём присутствии лишний раз.

И меня это бесит.

Не дочь, конечно. Она имеет полное право бояться. Всё-таки я для нее чужой мужик, который вторгся в её жизнь. Меня бесит сам факт, что я не могу это контролировать. Что моя власть, мои деньги, моё влияние – всё это рассыпается в прах перед маленькой девочкой с огромными серыми глазами.

Я смотрю на Аню.

Она сидит, скрестив ноги, в простых домашних штанах и свободной футболке, которую Рита купила для дома. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, несколько прядей выбились и падают на лицо.

Она улыбается Юле. Расслабленная. Настоящая.

И от этого зрелища у меня внутри разгорается какой-то тёмный, собственнический огонь.

Она смеется с моей дочерью. Она играет с моим ребёнком. Она – в моём доме, на моём ковре, в купленной мною одежде.

Моя.

Я не выдерживаю. Встаю из-за стола и иду в гостиную.

Шаги звучат гулко в тишине коридора. Иду громко, не стараясь быть тише. Чтобы было без сюрпризов. Левицкий сказал: «Без резких движений. Пусть привыкает к вашему присутствию». Вот я и прихожу. Постепенно. Как хроническая болезнь, от которой нельзя избавиться, но можно научиться с ней жить.

Захожу в гостиную.

Юля замирает, как будто её поставили на паузу. Плечи поднимаются к ушам, глаза расширяются, и она инстинктивно тянется к Ане. И Аня тоже меня замечает. Она поднимает голову от конструктора и смотрит на меня. Скашивает глаза на Юлю и выдыхает. Оценка проходит буквально за секунду. Боится Юля или нет? Вроде не сильно ещё.

– Доброе утро, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал мягче обычного. Получается, наверное, как у робота, который пытается изобразить человеческую теплоту.

– Доброе утро, – отвечает Аня. Потом тихо, обращаясь к Юле: – Поздоровайся с папой, маленькая.

– Доброе утро, – шепчет девочка, не поднимая головы.

Она смотрит на свои руки, которые сжимают жёлтую деталь лего.

Я делаю шаг вперед, и Юля вздрагивает. Приходится остановиться в двух шагах от них. Не напирать, не пугать своим присутствием. Просто быть рядом, на безопасном расстоянии, пока она не впускает меня в свой круг.

– Юля, что ты строишь? – спрашиваю, чтобы не стоять столбом дальше.

Впервые чувствую себя каким-то идиотом, зависшим посреди собственной гостиной. Даже не знаю, куда деть свои руки. Но и уходить без результата не хочется.

Юля молчит, потом смотрит на Аню. Та чуть заметно кивает и подбадривающе улыбается.

– Голову, – едва слышно отвечает дочь.

– Голову? – переспрашиваю я, чувствуя себя ещё более нелепо. – Чью?

Юля снова смотрит на Аню. Та делает легкое движение, кивает. Мол, давай, ты можешь.

– Это моя, – наконец говорит девочка, показывая первую жёлтую сферу. – Будем делать мою, Ани и... – она запинается, поднимает на меня взгляд. – И папы.

У меня перехватывает на секунду дыхание, будто мне зарядили под дых.

– Правда? – хрипло выдаю, не зная, что делать дальше.

Юля кивает и, словно собравшись с духом, протягивает мне одну серую, маленькую деталь.

– Это будет твой глаз, – говорит она.

Я смотрю на деталь, лежащую на её маленькой ладони. Потом перевожу взгляд на Аню. Она улыбается. Мне, чёрт возьми, улыбается. Той самой настоящей улыбкой, которую я вижу только на камере. Той, которой ещё никогда не улыбалась мне.

– Возьмите, Максим Эдуардович, – тихо говорит она. – Это очень важно.

Я протягиваю руку и беру деталь. Юля смотрит на мои пальцы с настороженным вниманием.

– Что мне с ней делать? – спрашиваю я.

Юля молчит, смотрит на Аню, будто она должна выдать мне инструкцию.

– Нужно приставить её к голове, – объясняет Аня своим мягким голосом. – Вот сюда. Видите, там есть выемка?

Я смотрю на полуготовую конструкцию. Нахожу выемку. Наклоняюсь и осторожно вставляю деталь на место.

– Получилось, – шепчет Юля.

Я смотрю на эту убогую пластмассовую голову, собранную из разноцветных деталей, и чувствую, как это тепло в груди заполняет каждую грёбаную клетку моего тела.

Господи. Я – генеральный директор крупнейшей корпорации. Я управляю миллиардами. Я принимаю решения, от которых зависят судьбы тысяч людей. А сейчас я стою в своей гостиной и радуюсь, что смог прилепить дурацкую пластмассовую деталь к такой же дурацкой пластмассовой голове.

Идиотизм.

Но самое удивительное, что я не хочу отсюда уходить.

Я перевожу взгляд на Аню, она пронзительно, неотрывно смотрит на меня. Но стоит нашим глазам встретиться, как она мгновенно опускает взгляд в пол, щёки розовеют, и она снова превращается в ту самую серую мышку, которая боится поднять глаза.

Мне хочется взять её за подбородок и заставить смотреть на меня. Сказать, чтобы она не пряталась, не боялась меня. Но я не могу. Потому что при Юле я должен быть безопасным. Неагрессивным и терпеливым.

Я – папа сейчас, а не хищник.

– Максим Эдуардович, – Аня поднимает на секунду глаза на меня, и снова прячет их в пол. – Вы можете сесть на ковер. Так вам будет удобнее.

– Я в брюках за сто тысяч, – сухо замечаю я.

– Юле сейчас важно, чтобы вы были на одном уровне с ней. Не сверху, – тихо отвечает она, краснея ещё больше.

В голову лезет недавний эпизод с кухней. Брюки, которые Аня заляпала мне гранатовым соком. Хочется хмыкнуть, но я удерживаюсь. Кажется, теперь до меня доходит, почему она так сильно краснеет.

Я смотрю на Аню ещё несколько секунд, потом тяжело опускаюсь на ковер, поджав ноги. К чёрту брюки. Я могу купить хоть тысячу их. Если это поможет мне сблизиться с моей дочерью.

– Ладно, – я делаю глубокий вдох. – Что дальше?

– Дальше – ручки, – говорит Юля чуть смелее, копается в куче деталей и протягивает мне две маленькие синие. – Сделай.

Я беру детали и ищу, куда их пристроить. Так, постепенно мы собираем этих уродских киборгов, от которых Юля, кажется, в диком восторге. Ну а кто я такой, чтобы высказывать своё мнение о современных игрушках? Мелкая моторика, да? Явно же какие-то плюсы от всего этого есть.

И самое главное – дочь больше не дёргается испуганно от меня. Сидит и спокойно собирает свою часть конструктора в нескольких сантиметрах от меня.

Прогресс налицо.

Я перевожу взгляд на Аню. Смотрю, как они общаются, как поправляют друг друга. И вдруг понимаю, что залип. Понимаю, что смотрю на её руки уже, наверное, минуту. Как Аня нежно, терпеливо направляет пальчики моей дочери. Как она тихо, спокойно объясняет, успокаивает и учит.

У неё красивые руки. Тонкие запястья, длинные пальцы, никакого маникюра. Просто аккуратные ногти, без лака. Настоящие.

Она целиком настоящая. В этом мире фальши, расчётов и масок – настоящая.

И я понимаю, что это именно то, чего мне не хватало так долго. Я думал, что у меня есть всё. Но, кажется, у меня не было главного. У меня не было моих людей. Семьи.