Глава 23. Школьный переполох

Аня

В комнате тихо.

Так тихо, что слышно, как в соседнем кабинете Зарубин разговаривает по телефону. Голос у него приглушённый, ровный, но я уже научилась различать интонации. Сейчас он напряжен. Что-то явно идёт не по плану, и он решает эту проблему с той же холодной эффективностью, с какой обычно решает всё.

Юленька спит.

Я перевожу взгляд на кроватку, которую Рита заказала на прошлой неделе. Удобная, белая, с балдахином. Прямо из магазина дорогих детских товаров, куда я никогда бы не зашла по собственной воле. Юля свернулась калачиком, поджав под себя ноги.

Мне надо бы работать.

Передо мной на столе лежит очередная порция накладных на канцелярию. Скучные, однообразные строчки. Ручки, скрепки, картриджи для принтера. Моя стихия.

Но я не могу никак сосредоточиться.

Потому что мой взгляд, который должен быть прикован к бумагам, предательски скользит в сторону приоткрытой двери. Туда, где босс стоит рядом со своим огромным столом и смотрит в панорамное окно. Спиной ко мне. Я вижу его широкие плечи, тёмный пиджак, который сидит по фигуре как влитой. Волосы слегка растрепались после того, как он провёл по ним рукой.

Максим Эдуардович.

Генеральный директор.

Человек, которого боятся все вокруг.

А я сижу и смотрю на него, как девчонка, у которой сердце трепетно сжимается и дыхание перехватывает, которая не должна думать о нём, не должна ничего чувствовать, но я ничего не могу с собой поделать.

Вспоминаю выходные.

Как он пришел в гостиную, опустился на колени прямо на ковер в своих дорогих брюках. Как Юля – впервые сама! – протянула ему деталь от лего. Как он растерянно, неуверенно смотрел на неё, совсем не так, как смотрит обычно. В этот момент он не был тем ледяным монстром, каким я привыкла его видеть.

А потом его взгляд встретился с моим.

И в этом взгляде было что-то новое. Что-то такое странное, непривычное и неправильное, от чего у меня внутри всё перевернулось, сжалось и застыло в предвкушении.

Он смотрел на меня так, словно я была не просто временной няней, не просто «девочкой на побегушках». Словно я значила нечто большее.

Или мне просто хотелось так думать?

Я отгоняю эту мысль, но она возвращается. Как тогда, ночью на кухне, когда его пальцы сжимали мои запястья, а в глазах плескался такой жар, что у меня до сих пор мурашки по спине бегают.

Не думай об этом, Аня.

Работай.

Я снова смотрю в бумаги, но вместо цифр вижу его профиль. Острый, волевой подбородок, тонкая линия губ, тёмные брови чуть сдвинуты. И эти серые глаза, в которых таятся грозовые, опасные тучи, а иногда проскальзывает что-то необычное, будто серебро, драгоценность.

Красивый.

Высокомерный, пугающий, но красивый.

Как хищник. Как тигр в клетке. Как грех, в который нельзя влюбляться, но от которого невозможно отвести взгляд.

Я ловлю себя на том, что смотрю на него опять. Уже целую минуту, а может и больше. Смотрю, как он садится за стол, как откидывается в кресле, как потирает переносицу. Устал. Он не всегда машина по зарабатыванию денег, не всегда робот, я вижу, что он тоже устает, как обычный человек. Но никогда не показывает этого при других.

А я вижу.

Почему?

Почему я замечаю эти мелочи? Почему меня тянет к нему, как магнитом? Почему моё глупое сердце начинает биться чаще, когда наши взгляды случайно встречаются, а потом я смотрю в другую сторону, боясь, что он прочитает в моих глазах то, что я сама себе боюсь признать?

И в этот момент он поворачивается.

Наши взгляды встречаются.

Мы оба замираем.

Я тону в его серых омутах, ныряю в них и понимаю, что не хочу выбираться обратно на поверхность. Он тянет меня на дно, в бездну. И я никак не могу вырваться, а может и не хочу.

Но надо.

Собираю всё свою силу воли в кулак и опускаю глаза вниз. Смотрю на свои бумаги, на накладные, на дурацкие скрепки, которые вечно теряются. Перебираю их дрожащими пальцами, чувствуя, как щеки заливает краской.

Сердце колотится как испуганный зайчик.

Заметил ли он? Понял ли, что я смотрю на него постоянно, каждый раз, когда он не видит?

Боже… Что же творится-то? Надо успокоиться, надо перестать залипать так на собственном боссе. Вдруг он опять решит, что я хочу чего-то большего, чем просто быть няней? Вдруг подумает, что я намекаю?..

В ушах шумит. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Ничего страшного не случилось. Просто случайность. Он повернулся, а я посмотрела. Так бывает. В конце концов, я должна быть внимательной, я здесь работаю, я слежу за Юлей, а его кабинет – часть моей рабочей зоны.

Да. Так и есть. Ничего личного. Ничего особенного.

Да он даже ничего не заметил!

Я почти умудряюсь себя убедить и расслабиться, как в этот момент мой телефон на столе начинает вибрировать.

Экран загорается. Мама.

Я смотрю на экран, и в груди разливается холодная тревога.

Мама никогда не звонит в рабочее время. Она знает, что я занята. Звонит только вечером, примерно в одно и то же время. Просто чтобы перекинуться парой фраз и убедиться, что со мной всё в порядке, и что я довольна своей работой.

Отвечаю на звонок.

– Мам? – шепчу я, стараясь не привлекать внимание Зарубина. – Что случилось?

Она плачет. Снова. И у меня мгновенно сжимается сердце в груди. Это уже не нехорошее предчувствие. Очевидно, что что-то случилось.

– Анечка, – мама выдыхает мое имя с какой-то горечью. – Аня, меня увольняют.

Я замираю. Хлопаю ресницами. Пытаюсь осмыслить её слова, но они никак не складываются у меня в картинку. Какой-то бред. Маму не могут уволить. За что?

– Что? – переспрашиваю хрипло. – Как увольняют? Почему, мам?

– Этот мальчик, – начинает мама и, не сдержавшись, снова всхлипывает. – Сынок Ковальчука. Кирилл. Ты помнишь, я рассказывала про него?

Я помню. Мама говорила о нём ещё в начале учебного года. Сынок местного бизнесмена-нувориша, который купил элитную квартиру в нашем районе. Мальчик избалованный, наглый, привыкший, что все вокруг пляшут под его дудку.

– Он устроил травлю, мам? – спрашиваю я осторожно.

– Хуже. Он на перемене разбил окно в кабинете физики. Я видела это своими глазами, Аня. Я сказала ему, что вызову родителей и напишу докладную директору. А он... он рассмеялся мне в лицо. Сказал: «Мои родители эту школу содержат, а вы – никто. Вас уволят за одну жалобу».

– И уволили? – в горле пересыхает. – Мам, это незаконно! Это же дискриминация!

– Директор вызвала меня сегодня утром, – мама снова плачет. – Сказала, что родители Кирилла написали жалобу на меня. Якобы я психологически давлю на детей, оскорбляю, унижаю. Ко мне приходила комиссия, Аня. Требовали, чтобы я написала заявление по собственному.

– И ты написала? – я чувствую, как внутри закипает злость. – Мам, ты не имела права!

Получается слишком громко, и я испуганно смотрю в сторону кроватки. Юля слегка дёргается, но продолжает спать. Я кидаю взгляд в кабинет босса. Он смотрит в монитор компьютера.

Надо быть тише. Поднимаюсь с места и отхожу к окну, чтобы скрыться с глаз Зарубина. Стараюсь теперь говорить спокойно, хотя внутри всё разрывается от эмоционального вихря.

– Ещё не подписала. Мне дали время подумать, – мама судорожно вздыхает. – Они сказали, если я не напишу – оформят по статье. Репутация... кто меня потом возьмет на работу с таким пятном?

Я закрываю глаза. Понимаю.

Мама – учительница старой закалки. Для неё школа – это не просто работа, это её жизнь. Она обожает своих учеников, переживает за каждого, остаётся после уроков, помогает отстающим. И эти... эти твари... они топчут её за то, что она посмела указать их избалованному сынку на его место.

– Адвоката нашла? – спрашиваю я тихо.

– Какого адвоката, Ань? – горько отвечает мама. – У нас денег нет. Папина премия... мы же первым делом кредиты закрыли, ипотеку... Куда мне адвокатов нанимать?

– Папа же теперь начальник участка, он может...

– Аня, – мама перебивает меня твёрдо, будто уже смирилась со своей участью. – Ты не понимаешь. Адвокаты бессильны против Ковальчука. Шансов нет. Он всех подкупит.

Я сжимаю кулаки.

– Мам, есть хорошие юристы. Я найду.

– Аня, не надо, доченька, – говорит мама, и я прямо вижу, как она качает головой. – Я просто хотела поделиться с тобой. Ты не переживай. Я найду работу в другой школе. Может, не в такой престижной, но... найду.

– Но ты же любишь своих учеников, – тихонько произношу я. – Ты столько лет с ними…

– Люблю, – горько отвечает она. – А они меня предали. Директор, коллеги… никто не заступился. Кто я против Ковальчука?

Я слушаю её и чувствую, как внутри закипает бессильная ярость.

Это несправедливо. Так не должно быть. Моя мама – хороший учитель, лучший в школе. Её все любили. А теперь... теперь её вышвыривают, как ненужную вещь, потому что какой-то мажор разбил окно.

– Мам, я обещаю, я что-нибудь придумаю.

– Анечка, не надо. Вы с папой и так... я не хочу вас обременять. Просто... просто мне нужно было выговориться.

– Ты никогда не будешь для нас обременением, – говорю я твердо. – Слышишь? Никогда. Мы что-нибудь обязательно сделаем. Только прошу тебя, ничего не подписывай.

Мама долго молчит. Потом тихо говорит:

– Спасибо, дочка. Я тебя люблю.

– И я тебя, мамочка. Держись. Я позвоню вечером.

Она отключается.

Я сжимаю телефон в руке и смотрю в окно на город, не видя его перед собой. В глазах щиплет, внутри – пустота и боль. Мама теряет свою работу. Свою любимую работу, которой отдала двадцать лет. И всё из-за какого-то сопляка, папаша которого купил себе место под солнцем и теперь считает, что ему всё позволено.

Я упираюсь лбом в холодное стекло и зажмуриваюсь. Слёзы текут сами собой по моим щекам.

Мама. Бедная моя мама. Она всегда была такой сильной, такой стойкой, а сейчас... сейчас она разбита. И я ничего не могу с этим поделать.

Я не знаю как, но нужно восстановить справедливость. Чтобы этот мальчик и его родители понесли наказание. Чтобы директор, которая предала свою же учительницу, подавилась своей трусостью.

Но как? Я не представляю, что я могу сделать, как помочь.