Глава 10 Александра

Врач приехал через тридцать пять минут.

Невысокий мужчина лет пятидесяти, с чемоданчиком и без грамма удивления на лице и в глазах. Он явно знал Измайлова давно, зашел без лишних слов, кивнул ему как старому знакомому, попросил меня выйти.

Я вышла к себе в комнату.

Стояла, смотрела на двор и слушала, как за стеклянной дверью они разговаривают. Слов было не разобрать, просто голоса. Врач говорил дольше, Измайлов отвечал коротко. Потом пауза. Потом снова врач, уже с настойчивой интонацией.

Меня пустили обратно минут через двадцать.

Врач собирал чемоданчик. Измайлов сидел на стуле у кухонного стола с таким лицом, которое ничего не выражало настолько демонстративно, что это само по себе было выражением.

– Сильное воспаление, – сказал врач мне, потому что Измайлов явно не собирался ничего объяснять. – Осколок дал реакцию. Без вмешательства в течение нескольких дней начнется сепсис. Ему нужна операция. Сегодня или завтра максимум.

– Я понял, – сказал Измайлов.

– Ярослав Федорович, – врач посмотрел на него без раздражения, просто устало. – Я говорю это уже не первый раз.

– Знаю.

– На этот раз я не шучу про сроки.

– Я услышал.

Врач посмотрел на меня, как на самого разумного человека из нас двоих с Измайловым. Оставил бумагу с рекомендациями на столе, попрощался и ушел.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоем. Ярослав смотрел в стол. Я смотрела на бумагу, на ней было написано название клиники и слово «срочно» в верхнем углу – подчеркнутое.

– Когда едем?

– Никуда мы не едем.

– Что? – подняла взгляд.

– Я не ложусь в больницу. У меня есть работа.

Сказал ровно, как говорил все остальное. Без злости, без повышения голоса. Просто факт, который он сообщал для информации. Но что-то внутри у меня вспыхнуло.

– Врач сказал – сепсис. Ты понимаешь, что это значит?

Я не заметила, как перешла на «ты». Просто произошло само, потому что говорить «вы» человеку, который сидит у тебя на кухне серый от боли и отказывается лечиться, было физически невозможно.

– Понимаю, – сказал.

– Тогда почему ты сидишь?

– Потому что я не могу уйти отсюда. У меня задача.

– Задача! – я взяла направление, сжала в руке. – Ярослав Федорович, вы можете умереть. Это не фигура речи, это медицинский факт. И вы сидите и говорите мне про задачу!

Посмотрел на меня. Серые глаза, спокойные – невыносимо спокойные для человека, которому только что сказали про сепсис.

– Я пришлю замену, – сказал. – Надежный человек, я отвечаю.

– Мне не нужна замена! – я услышала собственный голос и поняла, что говорю громче, чем планировала. – Мне не нужен другой человек, мне нужно, чтобы ты пошел в больницу и позволил себя прооперировать! Ты упрямый идиот!

Последние слова вышли сами. Громко и очень честно. Измайлов смотрел на меня без реакции.

– Саша, – первый раз по имени, без отчества, и это остановило меня на секунду. – Это мое решение.

– Это идиотское решение!

– Тем не менее – мое.

Сделала шаг к нему, он не отодвинулся, просто смотрел с тем же непробиваемым спокойствием, которое бесило меня с первой минуты знакомства, а сейчас бесило в десять раз сильнее.

– Ты понимаешь, что папа тебя сюда поставил не для того, чтобы ты здесь умер? Ты понимаешь, что это не геройство, это просто глупость?

– Достаточно.

– Нет, недостаточно! – злость была настоящей, горячей, с привкусом чего-то еще, что я не стала идентифицировать. – Ты двенадцать лет носишь в себе кусок железа и считаешь это нормальным, ты принимаешь горсти обезболивающего и считаешь это нормальным, тебе говорят про сепсис – и ты считаешь это нормальным. Что с тобой не так?

Он встал.

Медленно, с усилием, я видела, чего это ему стоит, видела складку между бровями, которую он уже почти не пытался убирать. Встал и оказался слишком близко для кухни, для утра, для этого разговора.

– Замолчи, – сказал тихо.

– Не замолчу. Я звоню папе прямо сейчас и говорю ему все.

– Саша.

– Все, – повторила я. – Что ты отказываешься от операции, что врач сказал про сепсис, что ты стоишь передо мной серый как стена и называешь это нормой.

Взяла телефон со стола, но он накрыл мою руку своей, я подняла голову, чтобы сказать еще что-то, и не сказала, потому что он был очень близко и смотрел на меня так, как не смотрел ни разу.

Не сквозь, а на меня.

А потом он поцеловал меня.

Резко. Без предупреждения, без плавного перехода. Просто взял за подбородок и поцеловал, и это было не нежно, это было жестко и голодно, как что-то, что держали слишком долго и наконец выпустили.

Я почувствовала его руку у себя на лице и губы, успела удивиться тому, что это происходит, и успела разозлиться на это, и при этом не отстранилась.

Ни на секунду не отстранилась.

Ответила.

И не потому что решила, а потому что тело ответило раньше, чем голова успела вмешаться.

Ярослав отстранился первым. Смотрел на меня, дыхание тяжелое, лицо все то же, непроницаемое, только в глазах что-то, чего я там раньше не видела.

Я стояла с телефоном в руке и соображала.

Злость никуда не делась. Лежала внутри – горячая и очень живая. Но поверх нее было что-то еще – растерянность, которую я не умела классифицировать, потому что никто раньше не целовал меня таким образом: как будто хотел заставить замолчать и при этом сам не мог остановиться.

– Это не поможет, – голос вышел ровнее, чем я ожидала.

Он ничего не ответил. Я нажала вызов. Папа ответил на втором гудке.

– Папа, – я смотрела на Измайлова, пока говорила, – Ярослав Федорович отказывается ехать в больницу. Врач сказал про сепсис. Мне кажется, тебе стоит с ним поговорить.

Пауза на линии. Потом голос отца – короткий, командный:

– Дай ему трубку.

Протянула телефон Измайлову. Он смотрел на меня секунду, потом взял. Поднес к уху и молчал, пока папа говорил. Я не слышала слов, но слышала интонацию, она была спокойная и при этом такая, что не оставляла места для возражений. Папа так умеет.

Измайлов слушал. Потом сказал одно слово:

– Понял.

Вернул мне телефон. Посмотрел в сторону, не на меня, в окно.

– Собирайся, ты со мной, – сказал наконец.

Чуть было не улыбнулась в знак победы, но сдержалась.

– Подожди, пять минут, и я готова, но я за рулем.

– Через мой труп.

– Ждать недолго, – крикнула уже из спальни, снимая пижаму и натягивая джинсы.

В лифте мы молчали, в машине тоже, Ярослав так и не позволил мне сесть за руль. Он смотрел в окно, я смотрела на его профиль: на шрам, на сжатую линию рта, на то, как он держал руку у правого бока, уже не скрывая.

У входа в клинику он вышел первым, потом обернулся.

– Я должен прислать другого человека для твоей охраны, пока я вышел из строя.

– Обязательно, но сейчас ты еще мой охранник.

Пауза.

– Александра.

– Ярослав Федорович, не отвлекайтесь, вас ждут.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом развернулся и пошел к дверям. Я пошла следом.

Поцелуй все еще сидел где-то внутри. Горячий, неудобный, совершенно не поддающийся никакой разумной классификации. Я решила разобраться с этим позже. Сейчас было важнее другое.