Глава 11 Измайлов

Первое, что я почувствовал – тяжесть. Не боль, не страх, просто вес – собственного тела, головы, рук.

Наркоз уходил медленно, слоями, как туман над водой. Я лежал и слушал тишину, пытаясь понять, где нахожусь, раньше, чем открыл глаза.

Больница. Запах антисептика, тихое гудение оборудования, прохладный воздух. Правый бок ныл, но не остро, как утром, а глубоко, монотонно, послеоперационно.

Это была другая боль, знакомая по прошлому разу, двенадцать лет назад, когда осколок только появился.

Открыл глаза. Белый ровный потолок. Капельница справа, монитор слева, окно с задернутой наполовину шторой, за ней светло, значит, был день.

Потом я почувствовал руку.

Это случилось не сразу, через несколько секунд, когда туман окончательно отступил и тактильные ощущения вернулись. Что-то теплое в моей левой ладони, повернул голову.

Александра сидела на стуле, придвинутом вплотную к кровати, и спала. Голова опущена на сгиб руки, рядом с моей. Темные волосы рассыпались по постели. Другая рука держала мою. Не крепко, просто лежала сверху, как кладут руку, когда засыпают и не успевают убрать.

Я смотрел на девушку, наркоз еще немного туманил голову, и именно поэтому я смотрел дольше, чем позволял себе обычно. Или это был не наркоз? Я не стал разбираться.

Она была здесь. Со мной. Это было неожиданно.

Операция прошла, это я понимал по тому, как работало тело, по отсутствию того острого воспаленного давления, которое последние дни не давало нормально дышать. Три часа она провела в этом здании, пока меня оперировали, и не уехала.

Сидела и ждала. Я не помнил, когда последний раз кто-то ждал меня.

Не потому что никого не было. Была Марина, были люди из группы, был Смоленский. Но это было другим. Марина не так ждала. Смоленский – генерал. Группа – служба.

Это было другим. Я не стал думать, почему именно другим. Сосредоточился на потолке.

За последние двенадцать лет я выстроил внутри нечто, что работало как броня и как инструмент одновременно. Аня и Маша ушли – вместе, в один день, в аварии, которую я не предотвратил, потому что был в командировке на другом конце страны.

После этого я принял несколько решений. Не официально, просто принял и стал жить иначе. Никакой привязанности. Никаких людей, уход которых ломал бы что-то внутри.

Это работало.

Марина была удобным и честным соглашением. Служба заполняла остальное. Осколок в боку был постоянным напоминанием о том, что тело это инструмент, а инструменты не чувствуют.

Все работало ровно до того момента, пока в штабном коридоре я не поймал за локоть женщину с пакетом и в коротком платье.

Закрыл глаза. Поцелуй на кухне был ошибкой. Я знал это в ту же секунду, когда сделал это – знал и все равно сделал, потому что она стояла передо мной и кричала, и в ее глазах был не страх и не кокетство, а настоящая злость и что-то еще, что я не умел назвать. Что-то, от чего внутри стало горячо.

Это была ошибка.

Ей двадцать два года.

Она дочь Смоленского.

Смоленский вытащил меня из того, что осталось после Ани и Маши. Дал работу, дал смысл, доверял двенадцать лет. Это был единственный человек, перед которым у меня было что-то похожее на долг.

Я не мог. Не должен был.

Саша пошевелилась. Я не открывал глаз, но слышал, как она сделала маленькое движение, вдох чуть иначе. Потом тишина. Потом:

– Ярослав Федорович.

Просто тихо произнесла имя, как проверяют, реально ли то, что видишь. Я открыл глаза.

Девушка смотрела на меня, на ее щеке были следы сна, волосы растрепаны, на лице промелькнуло и исчезло странное выражение, которое я не успел прочитать. Осталось другое – нейтральное, спокойное. Она аккуратно, без суеты убрала руку с моей ладони.

– Как вы? – спросила.

– Нормально.

Кивнула, потянулась к стакану воды на тумбочке, подала мне.

– Врач был полчаса назад, пока вы… ты еще спал. Сказал, что все прошло хорошо. Лапароскопия, три прокола. Восстановление быстрое при соблюдении режима.

– Я слышал про режим.

– Слышал и проигнорировал бы, если бы мог, – снова перешла на «ты», но слова были без упрека.

Я не стал возражать.

Выпил воды, поставил стакан, посмотрел в окно, там за шторой было синее небо, начало вечера, судя по свету.

– Ты здесь с утра? – спросил, сам перейдя на «ты» – само вышло, как и у нее на кухне.

– Да.

– Уезжай домой.

– Нет.

– Александра.

– Нет, – повторила спокойно. – Тебя собираются выписать через три дня, я заберу, и не спорь.

Саша сидела прямо, никакого кокетства и манипуляции. Просто сидела и смотрела в ответ – светлые глаза, усталые после нескольких часов ожидания.

Что-то во мне произошло. Необратимо. Я почувствовал это.

За двенадцать лет я не чувствовал ничего, что требовало бы от меня что-то сделать с собой. Были задачи, была боль, была работа – все управляемое, все понятное. А это было непонятным и от этого особенно неудобным.

Эта девушка была табу. Не потому что молода, хотя и это тоже. Не потому что генеральская дочь, хотя и это важно.

А потому что Смоленский доверил мне единственную вещь, которая для него была важнее службы. Такое доверие не предают. Я это знал. Повторил себе внутренне, четко, как повторяют приказ, который нельзя нарушить.

– Езжай домой, твой отец, наверное, уже распорядился о новой охране.

– Да, какой-то молчун сидит за дверью. Но завтра я вернусь.

– Я уже понял, что от тебя не избавиться.

Саша улыбнулась и вышла. Дверь закрылась тихо. Двенадцать лет я ничего не чувствовал, что требовало бы решения.

Сейчас чувствовал.

И это было нельзя. Запрещено. Закрыто – самому себе, Смоленскому, всему, что у меня оставалось вместо жизни после того дня.

Я это знал. И все равно думал о теплой ладони на моей руке, о том, как она ждала, пока я спал, и как тихо убрала руку, без слов, когда я проснулся, как будто не хотела, чтобы я заметил.

Я заметил. Это уже была проблема.