Глава 12 Александра

Антон появился на следующее утро.

Молодой, крепкий, с лицом, на котором нет ни одной эмоции. Привез меня в больницу, а потом сел у двери палаты, сложил руки на коленях и стал существовать. Тихо, неподвижно, как предмет мебели с боевой подготовкой.

Я вошла к Измайлову с кофе из любимой кофейни и бутербродами.

– Антон – твой? – спросила, ставя кофе на тумбочку.

– Мой, – сказал. – Хороший специалист.

– Он слова не сказал за два часа.

– Это хороший признак.

Я смотрела на Измайлова, на то, как он сидел в кровати, уже без капельницы, с видом, который бывает у людей, когда им значительно лучше, но признавать это вслух они не торопятся, потому что тогда придется что-то делать.

– Ешь, – сказала. – Я старалась.

Он взял бутерброд без возражений. Это тоже было хорошим признаком.

Три дня в больнице имели свою логику, которую я не планировала. Утром я приезжала, вечером уезжала, и между этими точками было много тихого пространства, которое мы оба заполняли по-разному.

Измайлов – молчанием и неподвижностью, которая постепенно становилась другой, менее оборонительной. Я – разговорами, едой из местного буфета, книгой, которую взяла из дома и читала вслух один раз, когда он задремал.

Заметил потом, но ничего не сказал. Это тоже был хороший знак. На второй день телефон завибрировал в кармане, пока я сидела у его кровати. Неизвестный номер. Я убрала телефон обратно, не читая.

– Кто? – спросил Ярослав. Он следил за всем даже лежа.

– Неважно.

Он смотрел на меня секунду взглядом, который сканировал все вокруг, и потом отвернулся к окну. Вечером я читала сообщение в такси.

Думаешь, пока твой солдат лежит в больнице, ты в безопасности? Смешная.

Назавтра пришло еще одно – уже с фотографией. Вход в клинику, снятый снаружи. Он знал, где я нахожусь. Он был в непосредственной близости. Но я ничего не сказала Измайлову.

Это было осознанное решение, и я его отстаивала внутри каждый раз, когда Ярослав смотрел на меня слишком внимательно. Ему нельзя нервничать, ему нельзя вставать и куда-то ехать. Я сказала себе это один раз и больше не возвращалась к этой теме.

– Антон хорошо работает? – спросила на второй день.

– Да.

– Ты ему доверяешь?

– Да. Почему спрашиваешь?

– Просто интересно.

Измайлов промолчал, но взгляд стал другим. На третий день, ближе к обеду, позвонила Глаша. Я вышла в коридор, прошла к окну в конце, где было тихо, Антон поплелся следом.

– Ну? – сказала Глаша вместо приветствия. – Третий день в больнице у чужого мужика. Рассказывай.

– Он не чужой. Он папин человек.

– Который тебя целовал.

Я помолчала. Зря рассказала ей про поцелуй.

– Это была реакция на стресс.

– Его или твоя?

– Его.

– Саш, – в голосе Глаши появилась интонация, с которой умные люди разговаривают с теми, кто делает вид, что не понимает очевидного, – ты третий день ездишь в больницу к мужчине, которого знаешь два дня, в сумме это пять дней. Ты наверняка привозишь ему бутерброды, покупаешь кофе. Ты читала ему вслух.

– Ты откуда знаешь про книгу?

– Ты сама рассказала вчера, не помнишь? Ты влюбилась, Смоленская.

– Я не влюбилась.

– Тогда зачем ездишь туда каждый день?

– Потому что это правильно.

– Саш.

– Глаш, он пострадал, выполняя задачу, связанную со мной. Это элементарная ответственность.

– Ответственность, – повторила она. – Хорошо. Когда ты последний раз думала о Вадиме?

Открыла рот и закрыла. Вадим был моими последними нормальными отношениями. Я не думала о нем ни разу за последние пять дней.

– Это ничего не значит, – сказала.

– Конечно, – согласилась Глаша радостно. – Я тебя люблю. Если что, звони.

Вернулась в палату. Ярослав смотрел на меня с того же места, с которого смотрел, когда я уходила. За это время было видно, что он много думал.

– Подруга?

– Да.

– Все нормально?

– Да, – села на стул, взяла книгу. – Читать?

– Нет.

Я положила книгу. Смотрела в окно.

– Ярослав.

– Да.

– Расскажи мне про свою семью. Про Аню и Машу.

Тишина. Я не смотрела на него – смотрела в окно, на серое небо, которое собиралось пролиться дождем. Почувствовала, как изменился воздух в палате.

– Откуда знаешь? – спросил наконец.

– Ты говорил под наркозом. Немного. Я не прислушивалась специально.

Долгое молчание. Такое, в котором можно было сдаться и сказать «неважно, забудь». Я не сказала.

– Жена и дочь, – произнес наконец. Тихо, без интонации. – Двенадцать лет назад. Авария. Я был на задании.

Повернулась.

Измайлов смотрел в потолок, лицо закрытое, но в этой закрытости была другая текстура, уже не броня, а что-то старое и давно зарубцевавшееся.

– Маше было четыре года.

Мне не нужно было больше. Я поняла все. Почему он такой уже двенадцать лет. Встала, подошла к кровати, взяла его руку, он не убрал. Сидели молча минут десять, наверное. За окном начался дождь.

После полудня пришел врач и сказал, что можно выписываться. Антон довез нас до моего дома, Измайлов вышел первым и, пока я искала ключи в сумке, коротко и тихо сказал ему что-то, после чего тот кивнул и уехал. Мы остались у подъезда вдвоем.

– Ты мог поехать к себе.

– Мог.

– Но не поедешь.

– Нет.

– Потому что у тебя задача.

– Да.

Открыла дверь, зашла, он следом, в лифте молчали. На своем этаже я открыла новый замок, он постоял на пороге.

– Ярослав.

– Да.

– Ты три дня лежал в больнице. Тебе нужно нормально поесть и поспать на нормальной кровати. Диван раскладывается, я помню, что ты против. Но в этот раз я настаиваю.

– Хорошо, – сказал он наконец после долгого молчания.

Прошла на кухню, начала готовить, слышала, как он проверяет окна и замки, как всегда, методично, как будто три дня в больнице не изменили ничего в алгоритме.

Но кое-что изменили.

Я знала это точно, так же точно, как знала, что Глаша права, и что я не собираюсь этого признавать. Но пять дней слишком быстрый срок для этого.