Глава 13 Измайлов

Первая ночь после больницы.

Не дома, в квартире дочери генерала Смоленского, это разные вещи, хотя граница между ними за последние дни стала заметно тоньше.

Лежал на диване, смотрел в потолок и признавал, что мог уехать к себе. Мог настоять на кандидатуре Антона. Мог найти пять разумных причин не оставаться.

Не нашел.

Точнее – нашел, но они перестали работать примерно в тот момент, когда она сказала «тебе нужно нормально поесть» и поставила передо мной тарелку так, будто это было само собой разумеющимся.

Ужин вышел неожиданно нормальным. Саша готовила и разговаривала, делала все легко, без нажима, задавала вопросы, на которые я почему-то отвечал.

Про первую командировку, про Смоленского, про то, каким выглядит штаб изнутри для тех, кто там работает, а не приходит с тортом в день рождения отца.

Один раз она, запрокинув голову, засмеялась над историей про учения, которые пошли не так с первой же минуты. Я запомнил этот смех так же, как запоминал все остальное, что с ней связано – четко, без желания забыть.

Это было проблемой.

Боль в боку отступила до терпимого, операция сделала свое дело. Это был прогресс. Остальное прогрессом не было. Но если бы не она, не ее упрямство и решительность, я бы, наверное, уже лежал в реанимации.

А сейчас я лежал и считал потолочные балки, без осколка в боку, который двенадцать лет напоминал, что мне нельзя жить, потому что нет моих девочек. Балок было четыре штуки. Пересчитал трижды, прежде чем признал, что это не помогает.

Закрыл глаза. Семь секунд вдох, четыре задержка, восемь выдох. Старый способ, работает везде, но не сегодня. Дверь спальни открылась в половине первого.

Услышал легкие, быстрые шаги раньше, чем Саша появилась. Сел на диване, не включая свет.

– Саша?

– Снова пришло, – голос ровный, но натянутый, словно она очень старалась говорить спокойно. – Посмотришь?

Взял телефон, посмотрел на экран. Сообщения пришли с нового номера, уже третьего за неделю. Смотрел и чувствовал, как внутри собирается холодная ярость.

Первое:

Думал, больница тебя защитит? Смешно. Я видел, как ты его привезла. Заботливая.

Второе пришло через минуту после первого:

Скоро все изменится. Обещаю. Последнее предупреждение. И не смей на него так смотреть, он все равно не жилец.

Держал телефон и читал слово «последнее» дважды. Человек давал сигнал. Не угрожал абстрактно, а сообщал о переходе к действию. Это был другой уровень, и я это понимал отчетливо.

– Завтра утром специалисты запустят отработку через другой канал, – сказал, отдавая телефон. – Быстрее, чем шли последние запросы.

Саша кивнула, постояла пару секунд, потом села на диван рядом. Близко. Слишком близко для половины первого ночи.

Я не двигался.

Тонкая футболка, шорты, волосы распущены, она не старалась выглядеть никак, просто была. Теплая, живая, с запахом цветочного крема и сна, от которого у меня на секунду перестало нормально работать мышление.

– Ты не спал? – спросила тихо.

– Нет.

– Я тоже.

Мы сидели в темноте. Я смотрел прямо перед собой, потому что смотреть на нее не мог – не в этой ситуации, не сейчас, когда она в полуметре, и я слышу, как она дышит.

– Ярослав.

– Да.

Она повернулась ко мне, чувствовал это, не глядя.

– Посмотри на меня.

Посмотрел. В темноте лицо у нее было другим: мягче, без дневного напряжения. Светлые глаза смотрели прямо, без кокетства, без попытки что-то изобразить.

– Поцелуй меня, – сказала тихо, ровно, как говорят то, о чем думали долго.

Я продолжал смотреть на нее.

Думал про Смоленского, про двенадцать лет. Про то, что есть вещи, которые нельзя разрушить, не разрушив всего остального.

Думал про Аню и Машу, про обещание, которое не давал вслух, но держал. Думал про то, что она только сегодня привезла меня из больницы, что она сидела у моей кровати три дня, что она держала мою руку, пока я спал, и убрала ее тихо, когда я проснулся.

Думал.

А потом Саша придвинулась ближе, это было одно маленькое движение, и я поцеловал ее.

Не быстро и не торопливо. Но собственнически, я это почувствовал сам – в том, как взял ее за подбородок, как держал. Как будто это было что-то, что уже было моим, просто я долго делал вид, что это не так.

Она ответила сразу. Руки поднялись, легли на плечи, потом одна скользнула вниз и задела правый бок. Боль вышла звуком раньше, чем я успел ее остановить. Саша отстранилась мгновенно.

– Ярослав, прости, я не хотела...

– Все нормально.

– Ты побледнел.

– Саша.

– Нет, я видела, ты...

– Саша.

Замолчала.

Взял ее за плечи, притянул ближе, она легко, без сопротивления позволила. Прижался лбом к ее лбу. Почувствовал, как она часто, неровно дышит, как бывает после поцелуя и после испуга одновременно. Пальцы запустил в ее волосы, просто потому что нужно было держать.

– Мы не должны, – сказал тихо. – Это неправильно. Это никуда не приведет.

Молчание. Потом она чуть отстранилась, ровно настолько, чтобы посмотреть на меня. Мы были близко, и в темноте я видел, как Саша без страха, без неуверенности смотрит мне в глаза.

– Мне все равно. Если я этого хочу.

Я смотрел на нее и не нашел что ответить – первый раз за очень долгое время. Смотрел и не находил сил сказать «нет».

– Поцелуй меня, – повторила она почти шепотом.

И я сдался.

На этот раз поцелуй вышел жестким. Я целовал ее так, будто хотел наказать и за себя, и за нее одновременно. Она ответила так же: жадно, отчаянно, вцепившись пальцами мне в плечи.

Потом отстранилась, быстро стянула через голову свою тонкую футболку, отбросила ее в сторону. Под ней ничего не было. Идеальной формы грудь с твердыми сосками оказалась прямо перед моим лицом. Я громко выдохнул сквозь зубы.

Она не остановилась, поднялась, стянула с себя шортики вместе с трусиками и теперь была совершенно голая. Стояла передо мной несколько секунд, потом забралась сверху, откинув плед.

Я был уже каменным. Член болезненно натягивал ткань домашних штанов, ныла даже не рана, а само желание – острое, почти невыносимое.

Саша села мне на бедра, горячая киска прижалась к моему члену через ткань. Я хрипло застонал и накрыл ее грудь ладонями. Она была мягкой, тяжелой, идеально ложилась в руки.

Наклонился и жадно взял сосок губами. Облизал, пососал, слегка прикусил. Саша выгнулась, тихо застонала, вцепившись мне в плечи.

– Ярослав… – выдохнула.

Моя рука скользнула вниз, между ее ног. Пальцы сразу почувствовали, какая она мокрая, скользкая и гладкая. Провел, накрыл клитор и начал медленно, но настойчиво ласкать. Саша задрожала, стала двигаться на моих пальцах, тереться о них, насаживаясь сама.

Я не чувствовал боли в боку. Совсем. Только ее: ее тепло, ее дрожь, ее тихие стоны, которые она пыталась сдерживать, но не могла.

– Хочу тебя, – выдохнула и сама потянула вниз мои штаны.

Но я перехватил ее руку и вошел в ее киску двумя пальцами. Зарычал, член стал еще тверже. Она была тесной, горячей, текла на пальцы и двигалась, стараясь насадиться на них как можно глубже.

Ее грудь качалась перед моим лицом. Жадно впился в сосок, начал сосать его, пока она стонала и двигалась все быстрее.

– Ярослав… боже… – Саша цеплялась за мои плечи, ногти впивались в кожу.

Я чувствовал только ее. Только то, как она сжимается вокруг пальцев, как дрожит, как ее дыхание сбивается. Боли в боку не было. Было только острое, почти болезненное удовольствие, даже несмотря на то, что я не проник в нее членом.

Когда она начала кончать, я почувствовал это, она сжалась вокруг меня, выгнулась, тихо всхлипнула.

Я не выдержал. Кончил вместе с ней – в белье, мощно, долго, дрожа всем телом, прижимая ее к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет.

Несколько долгих секунд мы просто тяжело дышали, прижавшись друг к другу. Потом я пришел в себя.

– Саша… – голос был хриплым, чужим. – Уйди.

Она отстранилась и посмотрела в глаза. Долго. Очень долго. В ее взгляде было все: удивление, боль, обида, непонимание.

Я не отвел взгляд.

– Пожалуйста, – добавил я тише. – Уйди.

Она ничего не сказала. Просто встала. Голая, красивая, с растрепанными волосами и следами от моих рук на бедрах. Постояла секунду, глядя на меня сверху вниз, потом повернулась и ушла в спальню.

Громко, резко, как пощечина, хлопнула дверь.

Я остался сидеть на диване с бешено колотящимся сердцем, с испачканным бельем и с ощущением, что только что своими руками почти разрушил то единственное хорошее, что появилось в моей жизни за последние двенадцать лет.