Глава 15 Измайлов

Разговор с генералом Смоленским состоялся вечером.

Стоял у окна в гостиной, смотрел на серый двор, слушал его голос в трубке. Говорил ровно, по-деловому, как привык говорить о работе, но за этими словами я слышал другое.

Усталость. Тревогу, которую он не позволял себе показывать даже мне. И доверие, то самое доверие, которое я предавал каждым вдохом в этой квартире, и знал это, и все равно не мог остановиться.

– Ярослав, – голос стал тише, – ты понимаешь, что она для меня значит?

– Понимаю, Глеб Александрович.

– Сделай все, чтобы она не пострадала. Все. Я на тебя полагаюсь.

– Сделаю. Слово даю, – закрыл глаза.

Это было правдой. Я действительно сделаю все, даже если для этого придется сломать себя целиком. Даже если после этого он узнает про вчерашнюю ночь и уничтожит меня без сожаления, и, кстати, будет иметь на это полное право.

– Ты в порядке после операции? – спросил он.

– Да. Уже на ногах.

– Хорошо. Держи меня в курсе. Спецы работают, вычисляют сталкера.

Связь прервалась, а я стоял еще минуту с телефоном в руке, глядя в окно, на мокрый асфальт, на дерево, которое качал ветер. Потом положил телефон на подоконник и вернулся в комнату.

Саша сидела на диване, поджав ноги, с кружкой чая, смотрела на меня. Не спрашивала, кто звонил – уже знала.

Сел рядом, на том расстоянии, на котором держался еще неделю назад, когда расстояние было единственным, что у меня получалось контролировать.

– Он сказал, что ты должен сделать все? – произнесла тихо.

– Да.

– И ты сделаешь?

– Да.

Поставила кружку на столик, повернулась ко мне. Глаза усталые, но в них горело что-то живое, упрямое, то, из-за чего я не мог отвести взгляд с первого дня в коридоре штаба.

– А если «все» – это я? – спросила Саша.

Я молчал. Не потому что не знал ответа. Потому что ответ был настолько очевидным, что произнести его вслух значило признать то, от чего я бежал двенадцать лет.

– Ярослав, – девушка подалась чуть ближе, – ты боишься?

– Да.

Признать это было тяжело. Но легче, чем продолжать делать вид, что я не боюсь. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то шевелится и сдвигается с места, что-то, что не давало дышать и жить, как стена, которую я строил после Ани и Маши, после похорон, после двенадцати лет работы и существования.

– Я испугался вчера, – сказал тихо. – Когда должен был не бояться, должен был держать себя в руках. А я отступил. Сказал тебе уйти, хотя это было последнее, чего я хотел. Потому что ты уже под кожей, Саша. Я не помню, когда в последний раз чувствовал что-то подобное. И это пугает меня больше, чем любой сталкер, любая операция, любое задание за все годы службы.

Она смотрела на меня, не плакала, но глаза блестели.

– Тогда не отступай, – прошептала.

И вот в этот момент что-то внутри меня окончательно сдалось.

Не как капитуляция, а как освобождение. Двенадцать лет я держал дисциплину вместо чувств, контроль вместо привязанности, и это работало, пока однажды вечером я не поймал в коридоре девушку с пакетом, в коротком платье.

С того момента все, что я строил, начало медленно, по кирпичику рушиться, и сейчас, глядя на нее, я понял: строить заново я уже не хочу.

Потянулся к ней первым.

На этот раз все было иначе. Не та дикая вспышка на кухне, когда я едва держал себя в руках от боли, злости и желания одновременно. Сейчас все было медленно, с тем желанием, которое появляется, когда хочешь не взять, а отдать.

Снял с нее футболку, она стянула с меня майку. Мы раздевались молча, глядя друг на друга, и в этих взглядах было больше, чем в любых словах, которые я не умел произносить.

Когда мы остались без одежды, я притянул ее к себе на диван.

Она изучала меня пальцами, губами, взглядом. Целовала каждый шрам: на скуле, на груди, на боку, особенно долго тот, из-за которого я несколько лет назад почти не выжил.

Лежал и чувствовал, как внутри что-то ломается. Но боли не было, наоборот, будто наконец можно было выдохнуть после многолетней задержки дыхания.

Она касалась моего тела так, будто каждая отметина имела значение, будто хотела узнать все, что я скрывал и от нее, и от себя.

Я отвечал тем же, касался ее медленно, будто запоминал каждую реакцию, каждый вздох. Когда она поднялась надо мной, я держал ее за бедра и не торопил, просто помогал.

Она опустилась на мой член осторожно, чтобы не задеть бок. Вошла медленно, до конца. Мы оба выдохнули одновременно, и в этом звуке было больше правды, чем во всех разговорах за последнюю неделю.

Это было другим. Медленнее, глубже, с тем ощущением, что сопротивляться больше нет смысла и нет сил. Саша двигалась, глядя мне в глаза, и я держал ее, гладил по спине, по груди, касался лица, не отводя взгляда ни на секунду.

Я не помнил, когда в последний раз чувствовал нечто подобное.

Это было не просто близостью, не просто облегчением после долгого напряжения. Это было возвращением к жизни. Она возвращала меня к ней каждым движением, каждым тихим звуком, каждым взглядом, который не прятался и не лгал.

Где-то внутри, под всем этим теплом, билась другая мысль. Острая, опасная, абсолютно не вязавшаяся с моим обычным спокойствием.

Если кто-то причинит ей боль, я не остановлюсь ни перед чем. Ни перед законом, ни перед службой, ни перед собственной жизнью. Сталкер, кто бы он ни был, уже не понимал, с чем связался.

Раньше я охранял ее, потому что приказал Смоленский. Теперь я защищал бы ее даже без приказа, потому что не представлял себя без нее.

Ее тело покрылось испариной, я сжимал плотно челюсти, чтобы не стонать от удовольствия, а Саша не сдерживала себя, разрывая тишину криком, и это сводило с ума.

Когда она начала кончать, я почувствовал это всем телом. Сжал ее бедра, приподнялся навстречу и кончил вместе с ней. Кончил ярко, остро, почти болезненно, дрожа так, что не понимал, чье сердце стучит громче, мое или ее.

Потом она легла мне на грудь, уткнувшись носом в шею. Я обнимал ее, проводил ладонью по спине медленно, бережно, как будто боялся, что слишком резкое движение разрушит то хрупкое, что между нами появилось.

– Ярослав, – спросила она тихо спустя время, – а были женщины? За эти двенадцать лет?

Долго молчал, потом улыбнулся в темноту, она не видела, но я чувствовал, как меняется мое лицо. Не ответил словами. Просто поцеловал ее в висок.

Она не стала переспрашивать.

Мы лежали, слушая дождь за окном. Я чувствовал, как внутри становится тихо. Затишье, которое я знал слишком хорошо по долгим годам службы. Такое затишье редко бывает окончательным.

Что-то должно было случиться. Скоро. Я гнал эту мысль прочь, но она держалась рядом – тихо и упрямо, как тень.

Прижал Сашу крепче к себе, будто этим простым движением мог удержать все, что у нас теперь было, и не дать миру снаружи это забрать.