Глава 18 Измайлов

Вылетел из машины еще до того, как она полностью остановилась.

Двор был пустым, сердце колотилось так, что в ушах стучало – это было непривычно. За двенадцать лет я привык к ровному сердцу в любых условиях. Сейчас условия были другими.

Антон лежал на заднем сиденье, неловко завалившись на бок. Лицо бледное, под висковой костью запеклась кровь, изо рта тянулась тонкая струйка слюны. Я проверил пульс – есть, слабый, нитевидный, но есть. Грудь поднималась и опускалась. Жив.

Выдохнул.

Набрал 103, назвал коротко и точно адрес, симптомы, «срочно», отключился, рванул в подъезд. Лифт стоял на пятом этаже. Я не стал ждать, побежал по лестнице, перепрыгивая через ступени, чувствуя, как горит правый бок на каждом шаге.

– Саша! – вбежал в квартиру, открыв дверь своим ключом.

Голос разнесся по пустому пространству. Я обежал все комнаты за двадцать секунд: гостиная, кухня, спальня, ванная. Везде было пусто. Ни следов борьбы, ни крови, ни опрокинутой мебели. Только на кухонном столе стояла ее кружка с недопитым чаем. Я коснулся стенки пальцами.

Еще теплый. Двадцать минут. Может, тридцать. Не больше.

Стоял посреди ее гостиной, смотрел на это нормальное, живое пространство: книги на полке, фотография с подругой на холодильнике, плед на диване, который мы делили несколько ночей, и чувствовал, как внутри разворачивается что-то, чему я не давал имени двенадцать лет.

Не холодная ярость. Что-то горячее. Страх. Не за себя, за Сашу.

Тряхнул головой, страх – это потом, страх – это когда все закончится, и она будет жива и в безопасности. Сейчас нужна была только работа.

Вспомнил. В личном деле Крота было упоминание о доме матери в пригороде. Наследство, старый участок в сорока минутах езды по трассе. Сейчас этот факт стал единственной зацепкой.

Параллельно пришел ответ от Смоленского: геолокация Сашиного телефона показала движение за город, потом сигнал пропал.

Я даже запомнил адрес: поселок Лесной, ул. Садовая, дом 12. Выбежал из квартиры, уже на ходу набирая номер Смоленского.

– Глеб Александрович. Поселок Лесной, Садовая 12. Дом матери Крота. Присылайте группу. Я не буду ждать.

– Ярослав, – в голосе генерала было то, что я слышал у него впервые. Не командирская жесткость, не оперативная собранность. Живой страх отца. – Живую. Найди ее живой.

– Найду.

Сел за руль. Включил мигалку, первый раз за три года достал ее из бардачка, и вдавил педаль газа.

Город летел назад, я держал скорость сто сорок на трассе и думал только об одном: о промежутке времени между «сейчас» и «когда я до нее доберусь». Каждая минута в этом промежутке стоила конкретной цены, и я не знал какой.

Она была напугана. Я знал это точно, и не потому что она часто показывала страх, как раз наоборот, она умела держаться.

Но одно дело держаться, когда рядом есть кто-то, и совсем другое быть совсем одной, в чужом доме с человеком, у которого неизвестно что на уме.

Думал о Саше, о том, как она смотрела на меня в ту первую ночь, когда пришла с телефоном и сообщениями. О том, как дрожали пальцы, которые она сжимала в кулаки. О том, как говорила «я в порядке», когда явно не была.

Она никогда не позволяла себе быть слабой при мне. Именно сейчас, когда рядом никого не было, она имела на это право. Вдавил педаль еще сильнее.

Поселок появился неожиданно. Поворот с трассы, старые дома за деревьями, пустая дорога. Выключил мигалку за километр до нужной улицы, дальше ехал тихо.

Дом стоял в конце Садовой. Двухэтажный, за высоким деревянным забором, с густым лесом за спиной. В окнах первого этажа горел свет, от этого света, который выглядел так по-домашнему, у меня сжалось что-то в горле.

Остановил машину за углом, в тени, вышел. Достал пистолет, проверил обойму, поставил на предохранитель, снять его успею за полсекунды. Обвел периметр взглядом. Забор высокий, но не проблема. Ворота закрыты изнутри, замок механический. Дверь на террасу с левого фланга деревянная, старая.

Перелез через забор без звука. Приземлился мягко, выпрямился, прижался к стене дома, морщась от боли в боку, но сейчас было не до нее.

Голоса шли изнутри.

Подошел к двери на террасу, приложил ухо, теперь слышно было хорошо. Крот говорил что-то тихое, почти нежное. Именно этот тон, мягкий, ласковый, убежденный в собственной правоте, бил по нервам сильнее любого крика.

– ...не бойся, моя хорошая. Я ждал тебя так долго. Теперь все будет по-другому. Ты наконец поймешь, как я тебя люблю...

Снял предохранитель и толкнул дверь. Она открылась легко, засов не был задвинут.

Крот стоял посреди комнаты спиной ко мне. Саша лежала на старом диване у стены – неподвижная, но глаза открыты. Слезы текли по вискам в волосы. Она не могла пошевелиться, я понял это сразу по тому, как было напряжено ее тело при полной неподвижности.

В руке у Крота был шприц.

– Крот, – произнес тихо, без угрозы в голосе.

Он резко обернулся, лицо прошло через несколько состояний за секунду: удивление, непонимание, потом ненависть. Острая, давно накопленная.

– Измайлов, – произнес мою фамилию так, как произносят диагноз. – Как быстро.

– Отойди от нее.

– Нет, – сказал просто. – Ты не понимаешь. Ты никогда не поймешь. Ты пришел две недели назад и забрал то, что копилось годами. То, что было предназначено мне.

– Она человек. Не предназначение.

– Ты ничего не знаешь, – в голосе появилась трещина, за которой слышалось что-то сломанное давно и глубоко. – Я ждал восемь лет. Восемь лет я видел ее каждый раз, когда она приходила к отцу. Видел, как она растет, как меняется. Я знал ее лучше, чем вы все вместе взятые. И когда наконец настал момент...

– Положи шприц на стол, – сказал я. – Медленно.

Он посмотрел на шприц в своей руке, потом на меня. Потом что-то изменилось в его глазах, он принял решение, быстрое и необратимое.

Бросился на меня, кинув шприц на пол, в руке появился нож. Выпад был быстрым, отчаянным, без техники, но дистанция была маленькой, и среагировать полностью я не успел.

Выстрелил в плечо.

Пуля попала, Крот вскрикнул, но не упал. Ярость или адреналин, или что-то третье удержало его на ногах, и нож все равно пошел вперед. Мы столкнулись грудью. Я перехватил его руку с ножом, завернул за спину, но он ударил свободным локтем, я потерял захват на секунду.

Этой секунды хватило.

Нож вошел в правый бок – туда, где еще недавно был осколок. Глубоко, ниже ребер. Боль была другой. Острая, жгучая, с немедленным ощущением тепла по боку, но я не выпустил его руку.

Ударил рукоятью пистолета в лицо. Крот охнул. Еще раз – уже сильнее. Кровь брызнула. Он еще держался, ноги не подгибались, что-то хрипел про любовь, про несправедливость, про то, что я не имею права.

Третий удар.

Крот осел на пол, но не потерял сознания полностью, я слышал его хрипящее дыхание, но больше он не двигался.

Отступил от него, сделал шаг, потом второй, бок горел. Кровь шла быстро, я чувствовал это по нарастающей слабости в ногах, по тому, как правая рука стала хуже слушаться.

Подполз к Саше.

Она смотрела на меня, слезы текли по вискам, но она не могла пошевелить руками, только моргала и смотрела, и в ее глазах было все сразу: ужас, облегчение, боль за меня.

– Не плачь, – прошептал, поднимая окровавленную ладонь и касаясь ее щеки. – Я здесь. Ты в порядке. Слышишь меня?

Она моргнула – один раз, медленно, намеренно. Единственное движение, которое было в ее власти. Слеза скатилась по виску туда, где была моя ладонь.

– Все кончено, – опустился рядом с диваном, прижавшись спиной к нему. – Все кончено, малышка. Я тебе обещал.

Кровь из бока текла быстро, прижал ладонь к ране рефлекторно, но бессмысленно, рана была глубокой. Посмотрел на нее, потом снова на Сашу.

Она снова моргнула – уже быстрее и тревожнее.

– Все нормально, – сказал. – Это не первый раз. Я живучий.

Это была правда. И одновременно не совсем правда – потому что правый бок, который недавно оперировали, получил нож именно туда, и живучесть была аргументом для Саши, не для медицины.

– Слышишь сирены? – спросил.

Где-то вдалеке уже были слышны нарастающие, приближающиеся звуки синер.

– Это за нами. Отец твой постарался, – прижался лбом к ее руке, она лежала вдоль тела, неподвижная, но теплая. – Скоро здесь будут люди, тебя вытащат. Парализатор пройдет, это временно, ты будешь в порядке.

Сирены выли уже совсем близко.

Я чувствовал, как кровь уходит. Не катастрофически, но быстро. Голова становилась тяжелее, и я понимал, что если лягу, то встать сам уже не смогу.

Поэтому не ложился. Сидел рядом с диваном, держал ее руку в своей ладони и смотрел на Сашу. На ее лицо, залитое слезами и одновременно живое, теплое, настоящее.

За эти дни она стала моей. Не в том смысле, в котором понимал это Крот, лежавший на полу за спиной.

В другом. В единственно правильном – в том, что, когда я думал о ней, внутри что-то становилось теплее.

В том, что двенадцать лет я не боялся ничего, а сейчас научился бояться потерять конкретного человека.

Дверь в дом разлетелась с грохотом. Голоса, команды, топот – группа работала быстро и чисто, я слышал это по звукам даже с закрытыми глазами.

– Здесь! – крикнул я, потому что голос еще держался. – Девушка на диване, парализатор, нужна медицина. Подозреваемый на полу, ранение плеча, жив.

Первым вбежал незнакомый офицер, за ним еще двое в форме. Потом еще люди. Кто-то наклонился к Кроту, кто-то сразу к Саше. Последним вошел Смоленский.

Я увидел, как он переходит порог, как его взгляд сначала находит дочь. Живую, с открытыми глазами, пусть и неподвижную, и что-то в генеральском лице, которое я наблюдал много лет и всегда видел собранным, впервые сломалось.

Не полностью, не насовсем, лишь на секунду, пока он не взял себя в руки обратно. Потом его взгляд нашел меня. Я сидел на полу с ладонью, прижатой к боку, и смотрел на него снизу вверх.

– Живая, – сказал я. – Парализатор, часа два – и отойдет. Физических повреждений нет.

Смоленский смотрел на меня несколько секунд молча.

– Ярослав, – сказал наконец. Не «полковник», не «Измайлов». Просто имя, голосом, которым не командуют.

– Все в порядке, Глеб Александрович, – ответил я.

Это снова было правдой. И снова одновременно не совсем.

Медик уже опускался рядом со мной, говорил что-то про потерю крови, про давление, я слышал это как сквозь воду. Смотрел на Сашу, ее обступили, накрыли пледом, кто-то говорил с ней спокойно и ровно. Ее глаза нашли меня через комнату.

Она снова моргнула.

Я улыбнулся – первый раз за весь этот день, первый раз, наверное, по-настоящему за много лет.

– Я же говорил, – тихо сказал я, хотя она не могла слышать сквозь весь этот шум. – Чего бы это ни стоило.

Сирены снаружи замолчали.