Глава 19 Александра

Парализатор отпустил через полтора часа.

Сначала вернулись пальцы. Я почувствовала их как иголки, острые и неприятные, потом постепенно руки, потом все остальное. Когда я наконец смогла сесть самостоятельно, медсестра в приемном покое так обрадовалась, будто я совершила подвиг.

– Молодец, – сказала она серьезно.

– Спасибо, – ответила я. – Я старалась.

Отца я увидела в коридоре, когда меня везли на каталке на плановый осмотр. Он стоял у стены, прямой, в форме, с таким лицом, каким я не видела его никогда: не генеральским, не командирским, а просто лицом человека, которому только что вернули что-то, что он едва не потерял.

Он обнял меня, когда каталка остановилась рядом. Молча, крепко, не говоря ничего. Я уткнулась лицом ему в форменное сукно, пахнущее знакомо и надежно, и почувствовала, как у него подрагивают руки.

Генерал Смоленский. Человек, у которого не дрожат руки никогда. Я решила, что сделаю вид, что не заметила.

После осмотра меня устроили в палату и сказали: «на ночь, для наблюдения, вы перенесли стресс». Я не спорила, лежала и смотрела в потолок, пока отец сидел на стуле рядом и молчал.

– Пап, – сказала наконец.

– Да.

– Я хочу, чтобы ты знал кое-что.

– Я уже знаю кое-что, – сказал ровно. – Смоленский – отец, Смоленский все видит. Просто иногда предпочитает делать вид, что не видит.

– И давно ты видел? – повернула голову к нему.

– С того момента, как он перестал докладывать мне по два раза в день о твоем состоянии и начал докладывать один раз, но дольше, – пауза. – Ярослав никогда в жизни не разговаривал про других людей больше трех минут подряд.

– Я не простой человек.

– Я заметил.

– И что ты думаешь?

Он посмотрел на меня долго, потом встал, подошел к окну, сложил руки за спиной, это была та самая поза, которую я знала с детства: он так стоял, когда думал о серьезных вещах.

– Я думаю, что мне нужно поговорить с Измайловым, – сказал наконец.

– Он в палате через коридор.

– Знаю, где он.

Отец вышел, я лежала ровно сорок секунд. Потом встала, накинула халат, который привез папа, поверх больничной рубашки и вышла следом.

Палата Ярослава была через два поворота, дверь была прикрыта, но не закрыта. Я остановилась у стены рядом с дверью и прислушалась. Молчание длилось секунд десять. Потом был тихий, без командирской интонации голос отца:

– Ты попросишь ее войти, или пусть уже стоит в коридоре?

Пауза.

– В коридоре, – ответил Ярослав.

– Александра, зайди или уйди, подслушивать неприлично.

Я зашла. Отец стоял у окна, та же поза. Ярослав лежал на кровати с трубкой капельницы в руке, бледный, но живой, со шрамом на скуле, который в свете больничных ламп выглядел старее, чем обычно.

– Подожди снаружи, – сказал мне отец.

– Пап.

– Александра Глебовна.

Посмотрела на Ярослава, он чуть качнул головой – мол, иди, я справлюсь. Я вышла, закрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре.

Прислушалась снова.

– Ты понимаешь, что нарушил границу?

– Да.

– Ты понимаешь, что я мог бы тебя за это уничтожить профессионально?

– Да.

– И ты все равно это сделал.

Молчание. Потом тихий голос Ярослава – без попыток защититься, без оправданий, которые я уже привыкла ждать от людей в неудобных разговорах:

– Я не планировал. Глеб Александрович, я много лет умел не позволять себе ничего лишнего. Это работало. А потом появилась Александра, и все перестало работать. Я сам не понял как. Просто в какой-то момент обнаружил, что не могу думать о ней как о задаче.

– И?

– И она вернула меня к жизни. Это звучит как красивые слова, но это буквально. До нее я существовал, потому что больше не умел жить. А она – одним своим присутствием, своим упрямством, своим «не говори мне, что делать» – она сделала так, что я снова захотел.

Повисла долгая, плотная тишина, в которой я не дышала, прижавшись к стене в коридоре.

– Ты понимаешь, что она молодая?

– Понимаю.

– Она своенравная.

– Заметил.

– С ней будет тяжело.

– Я догадался.

– Она похожа на мать в худшем смысле, – короткая пауза. – И в лучшем тоже. Ее мать была женщиной, с которой можно было только идти вперед. Остановиться не давала.

Почувствовала, как у меня сжимается горло. Про маму отец говорил редко.

– Я не обижу ее, – сказал Ярослав. – Это единственное, что я могу пообещать с абсолютной уверенностью. Про все остальное в жизни у меня бывали сомнения. Про это – нет.

Молчание длилось долго. Потом – шаги к двери.

– Я посмотрю, – сказал отец. – Пока – смотрю. Но если честно: единственный человек, которому я мог бы доверить свою дочь, – это ты. Это не значит, что мне это нравится. Это значит только то, что я это говорю.

– Понял.

– И не обольщайся, – голос стал суше. – Если что-то пойдет не так, я знаю, где тебя найти.

– Знаете, и я не буду прятаться, – согласился Ярослав спокойно.

Шаги к двери. Я успела отступить от нее за секунду до того, как она открылась. Отец вышел, посмотрел на меня. Долго, с тем выражением, которое я никогда не умела читать до конца.

– Ты подслушивала.

– Стояла рядом с дверью в коридоре, – уточнила. – Это разные вещи.

Он посмотрел на меня еще секунду. Потом, и это было настолько редким явлением, что я моргнула от неожиданности, едва заметно улыбнулся.

– Иди уже, – сказал он. – Не стой здесь.

И пошел по коридору, прямой, в форме, с руками за спиной. Генерал Смоленский, который только что разговаривал не как генерал. Я смотрела ему вслед, потом толкнула дверь палаты.

Ярослав лежал с закрытыми глазами, но я знала, что не спал, по тому, как изменилось его дыхание, когда я вошла.

– Слышала? – спросил, не открывая глаз.

– Стояла у двери в коридоре, – повторила я. – Это разные вещи.

– Это одна вещь.

– Ты придираешься к формулировкам.

Он открыл глаза, посмотрел на меня прямо и спокойно, как на что-то свое. Я подошла к кровати, придвинула стул, села рядом. Взяла его руку и просто держала.

– Ярослав.

– Да.

– Папа сказал, что ты единственный, кому он мог бы доверить меня.

– Да.

– Это много значит. От него.

– Знаю.

Подняла взгляд, он смотрел на меня.

– Я тебя люблю, – сказал тихо, без предисловий, без долгих пауз, без той тяжести, с которой обычно давались ему признания. Просто сказал, как говорят факты, в которых уверены.

Внутри у меня все стало теплым и тихим одновременно.

– Я тоже, – ответила тихо.

Он кивнул, сжал мою руку чуть крепче. Мы сидели в больничной палате, с капельницей и запахом антисептика вокруг, и это было совершенно неромантично по всем параметрам.

И при этом было самым правильным местом в мире.

За окном темнело, где-то в конце коридора звучали голоса медсестер. Жизнь продолжалась своим обычным ходом, как будто ничего не случилось, хотя… случилось очень много.

– Папа сказал «не обольщайся», – вспомнила я.

– Слышал.

– И что?

– И ничего. Я не обольщаюсь. Я просто знаю, чего хочу.

– Чего? – посмотрела на него.

– Тебя, – сказал он просто.