Глава 7 Александра

Кофейня на Лесной была моим местом.

Я ходила сюда с самого первого курса, когда еще не знала ни города, ни людей, ни того, как вообще жить одной.

Маленькая, с деревянными столиками и запахом кардамона, с бариста Мишей, который помнил мой заказ без напоминания и никогда не разговаривал, пока я не выпивала первую половину чашки.

Идеальное место.

Измайлов вошел следом, огляделся за три секунды и выбрал место у окна справа. Спиной к стене, лицом к залу и входу. Не спросил разрешения, не объяснил, просто сел туда, куда следует садиться человеку, который профессионально оценивает пространство.

Миша принес мне капучино, на Измайлова посмотрел вопросительно.

– Черный, – сказал тот. – Без сахара.

Конечно, без сахара. Конечно, черный. И можно без воды.

Пила кофе и делала вид, что читаю лекции в ноутбуке, а сама краем зрения наблюдала за ним. Измайлов не смотрел в телефон, не читал – просто сидел, смотрел на зал спокойно и ровно, как смотрят на рабочую обстановку.

Периодически смотрел на окно, на входную дверь, на человека, который вошел и слишком долго не садился. Человек оказался просто нерешительным и выбирал столик.

– Вы всегда так смотрите на людей? – спросила я.

– Как?

– Как будто они все потенциальные угрозы.

– Нет. Большинство – нет.

– А меньшинство?

– Становится ясно быстро.

Закрыла ноутбук.

– Этот мужчина у барной стойки – угроза?

Измайлов скользнул взглядом в ту сторону и обратно.

– Нет. Пришел за кофе навынос, опаздывает, нервничает из-за этого. Безобиден.

– Женщина у окна?

– Ждет кого-то, смотрит на дверь каждые сорок секунд. Тоже безвредна.

– Вы засекали, как часто она смотрит на дверь?

– Не специально. Просто замечаю.

Я смотрела на него. Он не хвастался – говорил ровно, как о чем-то очевидном, как я говорю о нормах гражданского кодекса.

– Это, должно быть, утомительно, – сказала.

– Нет. Это привычка. Перестаешь замечать, что замечаешь.

Это был самый длинный монолог, который я слышала от него за все время. Я не стала комментировать, чтобы не спугнуть.

В университете он остался снаружи – у входа, потом переместился к машине, припаркованной так, чтобы видеть оба выхода из корпуса. Я это знала, потому что проверила.

Один раз – случайно – выглянула из окна аудитории, он стоял у машины, смотрел на здание, руки в карманах джинсов.

Черная футболка обтягивала плечи, которые, честно говоря, было сложно игнорировать. Я это отметила и немедленно перестала смотреть в окно.

Глаша нашла меня в библиотеке в перерыве между парами. Ворвалась, как она всегда врывалась: звонкая, яркая, с красной помадой и кудрями до плеч, в платье, которое на любой другой смотрелось бы вызывающе, а Глаша в нем выглядела просто Глашей.

– Так, – сказала она, плюхаясь на стул напротив. – Объясняй. Кто этот монумент в черном у входа, который посмотрел на меня так, будто я документы забыла дома?

– Это папин человек.

– Папин человек, – повторила она с интонацией, будто дегустировала фразу. – Саш. Ему лет сорок. Он выглядит как военный памятник, которому дали отпуск и штатскую одежду. Что происходит?

Коротко объяснила, без деталей, только суть: сообщения, папа, охрана. Глаша слушала серьезно, что для нее было признаком того, что она действительно встревожилась.

– Ладно, – сказала подруга. – Это объясняет памятник. Но не объясняет, почему ты такая.

– Какая?

– Как будто тебя что-то жмет, но ты делаешь вид, что нет.

– Глаша.

– Хорошо, хорошо, – она подняла руки. – Пойду сама с ним поговорю.

– Не надо.

Но она уже встала.

Я наблюдала через стеклянную стену библиотеки. Глаша вышла в коридор, подошла к Измайлову, который сменил свой пост и переместился к стене коридора с невозмутимым видом, словно у него нет никаких эмоций по поводу происходящего.

Глаша что-то сказала, судя по жестам, что-то легкое и располагающее. Он ответил – коротко, без улыбки. Она сказала еще что-то – с тем выражением, которое у нее обычно означало начало наступления. Он ответил еще короче.

Глаша вернулась через три минуты, села, задумчиво покрутила кольцо на пальце.

– Он сказал мне ровно восемь слов за все время, – сообщила она.

– Это много, – ответила честно я.

– Саш, у него глаза как у снайпера, – она помолчала. – Мой папа такой же. Ты же знаешь, он тоже военный. Эти мужчины смотрят сквозь тебя и при этом видят все, – еще пауза. – Он тебе нравится.

– Глаш.

– Я просто констатирую факт.

– Он охрана. Он старше меня на восемнадцать лет. Он разговаривает как инструкция к технике.

– Самые опасные мужчины – молчаливые, Саш. Это медицинский факт, – Глаша раскрыла конспект, давая понять, что тема закрыта. – И кстати, он красивый. Объективно.

– Учи конспект, у тебя пересдача.

– Уже.

Вечером Измайлов отвез меня домой. Мы поднялись в лифте, я открыла дверь, он зашел – проверить, как обещал. Новые замки стояли, блокираторы на балконе тоже, человек приходил к обеду, пока я была в университете.

– Спасибо.

Он кивнул и пошел проверять окна, методично, каждое, как утром. Я наблюдала за ним, пока ставила чайник.

– Вы голодны? – спросила.

– Нет.

– Я собираюсь сделать пасту. Если хотите, могу на двоих.

– Не нужно.

Пожала плечами и начала готовить. Он закончил с окнами, вернулся в прихожую, и я ждала, что он уйдет, но он остался, просто стоял у стены, не мешал, не смотрел на меня специально.

– Вы можете сесть, – сказала я. – Это не военный объект, стоять не обязательно.

Он подумал секунду, я буквально видела, как он принимает решение, и сел за кухонный стол. Прямо, как всегда.

Я резала помидоры и пробовала придумать вопрос, который не получит односложного ответа. Пока думала, краем глаза увидела его движение.

Он поднял руку и прижал ее к правому боку. Коротко, быстро, явно не хотел, чтобы заметили. Потом опустил и снова положил на стол спокойно, как будто ничего не было. Лицо не изменилось, но на долю секунды, я видела, между бровями появилась складка, которой обычно не было.

Боль. Явная, не слабая. Я продолжала резать помидоры и не сказала ничего.

– Вы давно с этим? – спросила, не поворачиваясь.

– С чем?

– С болью в боку.

Пауза. По его меркам – длинная.

– Это не важно.

– Для меня важно, – повернулась, посмотрела на мужчину. – Я не задаю вопросов из вежливости. У вас осколок?

Смотрел на меня с выражением, которое я уже умела читать: оценивал, стоит ли отвечать.

– Да.

– Давно?

– Двенадцать лет.

– Вы наблюдаетесь?

– Периодически.

– Это значит нет, – снова повернулась к плите. – Воспаление?

– Иногда.

– Обезболивающее помогает?

– Частично.

Поставила сковородку, налила масло, подождала. Думала о том, что двенадцать лет носить осколок, который периодически воспаляется, и считать это нормальным – это очень специфическая картина мира.

– Паста будет через двадцать минут, – сказала. – И вы останетесь есть. Не спорьте.

Молчание.

– Хорошо, – ответил наконец.

Я не обернулась, чтобы он не видел, что я улыбаюсь. Первая настоящая победа за день. Небольшая, но моя.