Глава 57 · Смертельная рана

Дорога к замку тянулась вечность.

Эмили то приходила в себя, то снова проваливалась в темноту. В минуты просветления она чувствовала его руки, сжимающие её, слышала его голос, который звал её, умолял держаться. В минуты забытья ей снился замок — чистый, светлый, пахнущий кофе и лавандой. Снилась Марфа, которая ворчит на кухне. Снились Зельда и Лора, показывающие новые бруски мыла. Снился Арно в оранжерее, возившийся с молодыми ростками кофе.

И он. Он всегда был рядом.

— Держись, — шептал его голос сквозь темноту. — Мы почти дома. Ты слышишь? Почти дома.

Она хотела ответить, но сил не было. Только чувствовать, как он прижимает её к себе, как его сердце колотится где-то рядом, как кровь — её кровь — заливает его руки.

— Лоренц, — прошептала она, когда сознание вернулось на миг. — Ты ранен?

— Не важно, — ответил он. — Только ты. Только ты важна.

Она хотела сказать, что любит его, но темнота снова накрыла её.

* * *

В замке их ждали.

Марфа, узнавшая от гонца, что герцог возвращается и что герцогиня ранена, растопила все печи, нагрела воду, приготовила чистые тряпки и отвары. Бардо распахнул ворота, и лошади, взмыленные, едва живые, влетели во двор.

— Сюда! — крикнул Матиас, старый лекарь, который уже ждал у входа с носилками. — Несите её в покои герцога, там тепло, там свет.

Герцог спрыгнул с коня, не выпуская Эмили из рук. Он нёс её сам, не доверяя никому, поднимался по лестнице, и каждый шаг давался ему с болью — раны открылись, кровь сочилась сквозь повязки, но он не чувствовал ничего, кроме её.

— Положите её сюда, — Матиас указал на кровать.

Герцог опустил Эмили на подушки. Она была бледна, так бледна, что сливалась с белым бельём, и только тёмные волосы разметались по подушке, напоминая, что она ещё жива.

— Выйдите все, — сказал Матиас, разворачивая инструменты. — Мне нужен свет, вода и тишина.

— Я останусь, — сказал герцог.

— Ваша светлость…

— Я останусь, — повторил он, и в голосе его была такая сталь, что Матиас не посмел спорить.

Льюис вышел, уводя с собой Марфу и служанок. Дверь закрылась.

Матиас принялся за дело. Он разрезал пропитанную кровью повязку, осмотрел рану, промыл её, наложил швы. Герцог стоял у изголовья, держал её за руку и смотрел, как лекарь борется за её жизнь.

— Рана глубокая, — сказал Матиас, не поднимая головы. — Стрела задела лёгкое. Крови она потеряла много. Если начнётся жар…

— Не начнётся, — сказал герцог. — Она сильная.

— Сильная, — согласился Матиас. — Но не бессмертная.

Он закончил, перевязал рану, дал ей отвар, который должен был сбить жар. Эмили не открывала глаз.

— Теперь ждать, — сказал Матиас, выпрямляясь. — Если к утру не поднимется жар — будет жить. Если поднимется…

Он не договорил. Герцог не спрашивал.

— Ступайте, — сказал он. — Я побуду с ней.

Матиас вышел. Герцог опустился на стул у постели, взял её руку и прижался к ней губами.

— Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста, не уходи.

* * *

Ночь тянулась медленно.

Герцог не спал. Сидел, сжимая её руку, и смотрел на её лицо — бледное, спокойное, чужое. Временами она вздрагивала, шептала что-то неразборчивое, и он наклонялся к ней, ловил каждое слово.

— Замок, — шептала она. — Кофе. Мыло… Арно…

— Всё будет, — отвечал он. — Мы сделаем всё. Только живи.

Она не слышала.

К полуночи поднялся жар.

Герцог почувствовал это первым — её рука, которую он держал, стала горячей. Он позвал Матиаса, и тот прибежал, сонный, но уже готовый.

— Жар, — сказал герцог. — Она горит.

Матиас пощупал пульс, заглянул в зрачки, покачал головой.

— Рана загноилась. Яд идёт по крови. Если не сбить жар к утру…

— Собьём, — сказал герцог. — Я не дам ей умереть.

Он сам менял компрессы, сам поил её отварами, сам вытирал пот с её лица. Матиас только стоял рядом и смотрел, как этот суровый, несгибаемый человек, которого он знал двадцать лет, превращается в тень, в мольбу, в отчаяние.

— Не уходи, — шептал герцог, прижимаясь губами к её лбу. — Не уходи, слышишь? Я не смогу без тебя.

Она не отвечала.

К трем часам ночи Матиас сказал:

— Если она не очнётся до рассвета… шансов не будет.

Герцог поднял на него глаза, и Матиас увидел в них такое, что отступил на шаг.

— Выйдите, — сказал герцог. — Я побуду с ней один.

Матиас вышел. В комнате стало тихо, только огонь от камина мерцал да за окнами шумел ветер.

Герцог опустился на колени у постели, взял её руку, прижал к своей щеке.

— Эмили, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты слышишь меня?

Она не отвечала. Но он знал — она слышит.

— Ты не можешь уйти, — сказал он. — Не сейчас. Не тогда, когда я наконец понял, что значит жить. Не тогда, когда я нашёл тебя.

Слёзы текли по его лицу — он не вытирал их, не стыдился.

— Я никогда не умел говорить, — продолжал он, сжимая её руку. — Я не умел быть нежным, не умел говорить красивые слова. Я только умел защищать, воевать, командовать. Но ты… ты научила меня другому. Ты показала мне, что дом — это не стены, а люди. Что любовь — это не слабость, а сила. Что я могу быть не только герцогом, но и просто человеком.

Он замолчал, прижимаясь губами к её пальцам.

— Ты — моя жизнь, — прошептал он. — Ты — мой дом. Без тебя я не смогу. Пожалуйста… останься.

В комнате было тихо. Только ветер за окнами да свет от догорающего камина.

Она не открыла глаза. Её рука в его руке оставалась неподвижной. И дыхание её, такое слабое, такое хрупкое, вдруг стало тише. Ещё тише. И вовсе затихло.

Герцог замер.

— Эмили? — прошептал он.

Она не ответила.

Он прижал ухо к её губам — ни звука. Схватил её за запястье, ища пульс — тишина. Смотрел на её грудь, надеясь увидеть движение — ничего.

— Нет, — выдохнул он. — Нет, не смей. Не смей уходить!

Он прижал её к себе, чувствуя, как её тело становится тяжёлым, как уходит последнее тепло. Слёзы текли по его лицу, он целовал её волосы, лоб, губы, умолял, требовал, звал.

— Вернись! Вернись, пожалуйста! Я не смогу без тебя! Не смогу!

Он кричал, сам не слыша своего голоса. Кричал, пока не сорвался на хрип. Пока дверь не распахнулась и в комнату не вбежали Льюис и Матиас.

— Лоренц! — Льюис схватил его за плечи, пытаясь оторвать от безжизненного тела. — Лоренц, пусти!

— Она не дышит! — закричал герцог, отталкивая его. — Она не дышит!

— Нет, — прошептал он, глядя на её спокойное, бледное лицо. — Нет, не может быть.

Он опустился на колени у постели, прижался лбом к её руке.

— Ты обещала, — сказал он, и голос его был пустым, мёртвым. — Ты обещала, что не уйдёшь.

Она не ответила.

Последний свет от камина погас. Комната погрузилась в темноту, и только ветер выл за окнами.