Глава 15. Я объявляю голодовку

— Очнись! Принесли еду, — настойчивый шёпот над ухом заставил вздрогнуть, но только ресницы. Тело ещё не слушается, зато в душе начался шторм посильнее девятибалльного. Он меня поимел? Ненавижу… — Нет, я не тронул тебя. Только пара поцелуев, как плата за врачевание ссадин, причём несколько глубоких могли бы воспалиться. Чувствую его прикосновение к плечу, видимо, там действительно хорошая такая ссадина, боль взбодрила лучше кофе. — Ты читал мои мысли? Я ведь думаю по-русски, — ворчу, пытаясь выстроить хоть какую-то защитную преграду от него, потому что совершенно не готова к тесному общению с чужим и опасным мужчиной, а то, что он похож на моего бывшего, только отягчает его проступок. Надеюсь, что и эти мысли он понял… Улыбнулся, всё он понимает и слова, и эмоции, теперь не знаю, что хуже, то, что он будет мне постоянно напоминать мужа, или то, что от него невозможно скрыть ничего. Мысленно прошу, чтобы он помог мне приподняться, и сразу оказываюсь сидящей на довольно узком спальном месте, в тесной каюте о широкой кровати только мечтать, корабль слегка покачивается на волнах, как я не свалилась? Ответ не заставил себя долго ждать, его жаркая рука придерживает меня за спину, заботливый такой, как… Прекращаю думать о нём, а то и правда наши отношения напоминают «любовь» маньяка к жертве. — Я когда-то изучал этот язык, а сейчас, наблюдая за тобой, вспомнил. У нас были варяги наёмники, — Пауза затянулась, чувствую, что не про варягов ему сейчас хочется говорить, и я угадала. — Ты моя жена, то, в чём ты меня упрекаешь, между нами рано или поздно случится, но я не Хендрик и не твой бывший муж из другого мира. Подожду, когда ты сама попросишь… «Попрошу? Наивный!» — мысли промчались в сознании и заставили его улыбнуться. А я бы сейчас фыркнула, сказала бы какую-то защитную глупость, но вместо этого постепенно тону в шоке: — Зачем ты лезешь в мою голову? У меня совершенно нет личного пространства. Мало ли о чём я хочу подумать, так нельзя, прекрати сейчас же! — Я больше не смотрю «в тебя», но пока ты спала, попытался понять, что с тобой случилось в прошлом, для этого пришлось немного разобраться с твоим родным языком. Откидываю одеяло и спускаю ноги с «кровати», замечая, что одета в чистую, пахнущую морской свежестью форму юнги. И всё равно неприятно, что он видел меня голую, трогал, целовал… На щеках проступил румянец, а уши горят огнём, это не стыд, а смущение, я никогда не позволяла себе вступать в связь с малознакомым мужчиной, тем более, когда моё тело, мягко говоря, не в лучшей форме. А если откровенно, то в ужасном замызганном состоянии. Из-за ссадин и синяков живого места нет, щёки обветрены, губы, потрескавшиеся до крови, про красные руки вообще молчу, а на ногти без слёз и не взглянешь. Герцогиня… — Ты очень много думаешь, Эйви. Твоё тело прекрасно, в столице ты расцветёшь, но просто не будет. — Ты обещал не подслушивать! Постой, ты что-то сказал, что пытался посмотреть моё прошлое, про ребёнка? Что-то узнал? — Я лишь увидел тебя перед смертью… — Что? Как? В каком смысле? — ледяные мурашки промчались по телу, от затылка до ног, и те мгновенно сделались ледяными. Снова укрываюсь одеялом и жду, что он скажет. — Ты совершила переход, будучи довольно зрелой женщиной, не такой старой, как наша Лависса, но не такой молодой, чтобы родить и потерять младенца. Так что не истязай себя, материнское сердце никогда не забывает о своём ребёнке, но твои дети уже взрослые. — Значит, я умерла в старости? Он лишь пожал плечами, не желая продолжать непростой разговор. Даже если что-то увидел и понял, то не скажет. Но он сказал: — Мне жаль, но ты умерла от обиды. Сердце не выдержало предательства. Лучше не вспоминать, если боль настолько мощная, то она и в этой жизни может нанести тебе увечье, и я не спасу. Садись ближе к столу, ужин уже остыл. А потом нам нужно заниматься. — Заниматься? — Да, твои манеры, фразы, поклоны, жесты, эти мелочи могут сделать тебя посмешищем при дворе. А я не могу этого допустить. Закатываю глаза от раздражения. Он действительно не понимает, что лучше даже не начинать из уборщицы делать принцессу! — О мой бог! Я была уборщицей? — закусываю губу от обиды, но ведь в прошлых воспоминаниях я увидела себя довольно богато одетой. Настоящей леди, и причёска, и одежда, и макияж, да и муж был шикарен. Шэйд прав, пока лучше не ворошить прошлое, каждое новое «озарение» делает больнее и больнее. — Я не знаю, кем ты была. Это неважно. Теперь ты моя жена! Вытаскиваю ногу из-под одеяла и показываю ему: — Я рабыня, и ты не можешь меня освободить… — Если бы остались в замке, то, возможно, я снял бы браслет. Теперь не хочу, ты останешься со мной. Краткий ответ подействовал, как пощёчина. — Ты не хочешь меня освободить? Можешь, но не хочешь? С этого дня я объявляю голодовку, — всё же он довёл меня до бешенства, точно, как бывший муж. Снова падаю на кровать, укрываюсь с головой и отворачиваюсь к стене. Обида захлестнула, я физически не могу быть невольницей, и он прекрасно понимает, что каждое воспоминание из прошлого усиливает мою нестерпимую волю к свободе, как у дикого зверя в зоопарке. Всё, что произошло в замке, уже не важно, тогда я вообще ничего не осознавала, шок от внезапного появления в этом мире, боль, страдания и полная неопределённость, кого хочешь, загонят в прострацию. Теперь всё иначе, он ввязывается в какие-то игры с королём, а я становлюсь заложницей. Он понимает моё незавидное положение, но настаивает на своём. Не просто настаивает, а требует подчинения. Сдёрнул с меня одеяло, встряхнул так, что я громко «ойкнула», и смотрю на него с ужасом. Какая я наивная дура, Лависса же предупреждала, что он опасен… — Ты останешься моей собственностью, в любом случае женой или, если тебе так хочется, то рабыней. Я не отпущу тебя. — Из-за лица? В этом всё дело? — И это тоже. Я впервые могу смотреть на себя в зеркало без отвращения, и впервые могу начать борьбу за своё герцогство. Все считают, что Георг — мой старший брат, но нет, он младший и бастард, обычный человек, с зачатками магии, не проклятый, как я. Потому уже старик, его терпят, но не прощают, а я верну былое величие нашему клану. — Я запуталась, и все эти сложности с семейными отношениями меня мало волнуют, уж прости, но я должна как-то привыкнуть к новой роли. Хранительница твоего лица, так? Я должна ненавидеть тебя и своего мужа, чтобы ты не потерял лицо? — Да, в целом суть такая. Но до утра ты должна принять решение, быть моей женой, или рабыней. Как жену я буду тебя баловать, кормить, содержать и любить. Как рабыню, я буду иметь тебя каждую ночь, буду слушать твои проклятия, буду кусать твои губы и целовать так, как мне хочется. А женой назову другую женщину. От твоей ненависти это лицо останется со мной до последнего твоего вздоха. — А если я проработаю себя, вспомню всё, осознаю и прощу бывшего мужа? Отпущу ему грехи, возможно, была какая-то измена или подстава, не так важно, почему из богатой, я вдруг стала уборщицей, ты сам сказал, что это в прошлом. И после моего осознанного прощения он перестанет быть моим врагом, а ты лишишься прекрасного лица. — Но ты продолжишь ненавидеть уже меня. А я этого не хочу. Оставлю тебя одну до утра, подумай хорошенько. И если сможешь «проработать» для начала наши отношения, то осознаешь, что быть женой выгодно, а браслет защитит тебя от многих бед. Он говорит как психотерапевт из интернета. Откуда только успел нахвататься этих раздражающий фраз. Неужели так глубоко проник в мой разум, что узнал всё, но молчит… — Мне не о чем думать. Я согласна играть роль твоей жены, согласна в меру ненавидеть своего бывшего мужа, и хранить твоё лицо. Но при условии, что ты больше не будешь лезть в мою голову, не будешь меня запугивать рабством, и никогда больше не посмеешь прикоснуться ко мне так, как сделал это недавно. Я про то, как ты бессовестно меня усыпил и воспользовался. Он улыбнулся как кот, которому сейчас перепадёт нежная сосиска. — Я мог не усыплять, но ты терпела бы боль, если тебе нравится страдать, то больше не буду. Тогда мои требования к тебе, мы обсудим завтра, и ты их тоже выучишь, как и я выучу твои. Эту сногсшибательную фразу он произнёс по-русски, с акцентом, но вполне сносно! — Ам… Мой открывшийся от недоумения и злости рот, Шэйд демонстративно прикрыл двумя пальцами, вернув отвисший подбородок на место. Он снова меня переиграл. Но у меня тоже есть козыри. И рано или поздно, не я приду умолять его о близости, а он сам снимет проклятый браслет, только бы избавиться от меня. — Хорошо, Ваша Светлость, из двух зол я выбираю наименьшее. Точнее, я обречена быть вашей женой. Когда немного успокоюсь, перечислите ваши правила, построюсь вызубрить как «Отче наш», благодарю за ужин и заботу о моих ссадинах. С этой минуты я включилась в его игру. Эмоции – удел искренних людей, а между нами теперь нет искренности. Видит бог, я не хотела становиться стервой, он сам меня вынудил, теперь пусть получает типичную «жену с Патриков». Подсаживаюсь к столу и начинаю есть осознанно, а не как голодный ребёнок. Пусть видит, что моим манерам, в этом диком обществе ещё завидовать будут. Не помню своего прошлого, но этикет не такая сложная «наука», какой её хотят преподнести местные элиты. Герцог Арвид заметил мои старания, улыбнулся, предполагая, что у него ещё есть способы переиграть меня. Наивный, сложно переиграть того, кто не играет. (Чувствую, что и эту мысль, он тоже уловил, улыбки и след простыл на его прекрасном лице). — Благодарю вас за ужин, мне нужно в туалет, умыться и спать, буду вам весьма признательна, если окажете мне в этом помощь, сопроводите… — Прекрати! — Что прекратить, Ваша Светлость? — Прекрати превращаться в стерву. Когда мы наедине, тебе не обязательно вести себя так. — Радует, что вы заметили разницу. Но ваши ультиматумы вынудили меня выстроить баррикаду, как только вы измените своё отношение ко мне, так и я попробую изменить своё. Но, признаюсь, холодное общение даётся мне намного легче, чем естественное и непринуждённое. И по поводу этикета у меня есть предположение, что в вашем мире и обществе процветает скорее дикость, присущая феодальному средневековью, и свод этикета не толще тетради из шести страниц. Когда, как в моём мире это целое искусство, включающее и протоколы проведения мероприятий, и чайные церемонии, и даже торжественные приёмы, не говоря уже о деловых взаимоотношениях. Но я с интересом послушаю ваши лекции в рамках социокультурной этнографии, надо же чем-то заниматься в свободное время. (Шах и мат вам, Ваша Светлость!) Думала, что он рассердится, но сияющая удовольствием улыбка снова сбила мою «корону» победителя. — Ты именно та, кто мне нужен! Идеальная во всём, даже твоя стервозность (это слово имеет несколько иное значение, но я понимаю его именно так). Тогда мне осталось рассказать о некоторых мелочах, присущих дикарям из дворца, и перечислить правила нашей семейной жизни, пока ты не полюбишь меня так, как я того хочу. Огромного труда стоило не закатить глаза, не фыркнуть и не сказать нечто язвительное. Продолжаю в своём духе: — Вот и прекрасно, значит, мы пришли к взаимопониманию. Если только ваши правила не включают в себя пункт о ежедневном сношении. Просто хочу напомнить, что браслеты, это не кольца, и у нас не освещённый церковью, или признанный обществом брак. Свадьбы не было, говоря простым языком. — В нашем диком обществе, достаточно обоюдного согласия, и эти браслеты — высшая клятва верности… Теперь в голосе герцога прозвенел «металл», да так, что моё сердце сжалось. Я ощутила его боль, нет, не ощутила. Меня проняло до позвоночника. Застываю в ужасе от осознания сразу всего: не только он меня может чувствовать, но и я его. И этот браслет когда-то носила его настоящая ЖЕНА? Вот почему, когда он увидел браслет на моей ноге, то выбежал как ошпаренный? Наверное, к такому повороту, моё тело, разум и душа оказались неготовыми. Его боль оказалась невыносимой. Заваливаюсь на кровати и выключаюсь, снова его штучки, или я сама не выдержала накала страсти, не успеваю осознать…