⭐ Глава 11. Приходит время жить воспоминаньем...

Слава

– Дочка, – догонял меня приглушённый голос папы.

Я сорвалась на бег, пересекла гостиную и, выскочив в холле, последние два метра до кабинета ловко проскользила по гладкому полу. Влетая внутрь, зашипела, больно приложившись плечом об угол французской витрины. Живописные вставки с рокайльными[1] сценками задребезжали. Хрусталь на полках заходила ходуном, подхватывая задорную мелодию своим лёгким перезвоном. Сморщившись, на ходу хлопнула ладонью по выключателю и затормозила перед массивным столом. Дверь за спиной со щелчком захлопнулась.

– Дочка.

– Что, пап?! Что?! – резко крутанулась на пятках по персидскому шерстяному ковру. Схватившись за ушибленную руку, быстро перевела дыхание, набрала побольше воздуха, чтобы высказаться, но…

Он прицелился и спустил невидимую тетиву:

– Как же ты похожа на маму…

Оглушающе тихо.

И, как всегда, исключительно метко.

Запрещённый приём…

Разбитая прямым попаданием, я моментально сдулась, с шипением выпуская из лёгких весь сбережённый воздух. Напряжённые плечи поникли, я покачнулась и, попятившись, неуклюже уселась на столешницу.

– Она совершенно не умела контролировать свои чувства и управлять эмоциями, – неторопливо приблизился. – Такая же импульсивная, – улыбнулся краешком губ, словно вспоминая что-то забавное. – И красивая.

– Почему ты говоришь о маме в прошедшем времени?! Она жива! – я вцепилась взглядом в его лицо.

Папа молчал. Поднял руку, поправил гребень в моих волосах и, убрав растрепавшиеся пряди за ухо, нежно погладил по щеке.

Меня с макушки до пят омыло родной теплой волной.

– Пап, – крепко зажмурилась, стараясь прогнать подступающие слёзы.

– Что ты уже успела себе нафантазировать, Ростюш?

– Я не!.. – осеклась и, увернувшись от ласки, спрыгнула на ноги. – Пап, я честно не хочу додумывать, – отступая к высокому секретеру из красного дерева, – но ты ничего не объясняешь! Поговори со мной! – вскинула руки, призывая его к откровенности. – Кто эта девушка?

– Я сказал, она – моя гостья, – твёрдо заявил он, пристально вглядываясь в мои глаза.

– А ребёнок? – со стуком задвинула чуть выпяченный потайной ящик секретера.

– Что – ребёнок? Говори прямо, – потребовал.

– Он – твой? – сердито сложила руки на груди.

– Нет, конечно! – обезоружил меня папа.

– Нет? – растерялась. Обвинительный приговор, который я единолично вынесла в своём мозгу, внезапно превратился в кучку пепла. – Тогда… кто тебе эта Аня? Почему она у нас? И почему ты вдруг решил отпустить Зою в отпуск? А вместо неё на кухне хозяйничает она? – затараторила.

– Девушка в тяжёлой ситуации. В чрезвычайно тяжёлой, – секундная пауза. – Я хочу разобраться. Именно по этой причине она здесь. Вынужденно.

Что-то всё равно не давало мне покоя… Смущало в этой девушке. Какая-то крайне важная мелочь…

– Где ты её нашёл вообще? – нахмурилась.

– Скорее – она меня. Дочка, давай пока остановимся на этом. Дай мне время оглядеться и как следует всё обдумать.

– А если она аферистка? – выдвинула я предположение. – Как-то всё мутно, пап, – с сомнением протянула под его потяжелевшим взглядом. – И мне это не нравится. Не нравится, что она будет жить тут. С тобой. Это выглядит…

– Нормально это выглядит, – раздражённо отмахнулся. – Знаешь, что не нормально?

– Что? – выдохнула.

– Твои мысли, дочка, – глухо прогремел.

По моим щекам растеклась горячая краска стыда.

Папа устроился на столе – ровно на том месте, где всего несколько минут назад сидела я сама.

– Я нашу маму люблю так, – сжал пальцами край столешницы, – что не описать словами. Да даже пытаться не стану. Как впервые увидел её в восьмом классе… – его взгляд рассеялся. – Худенькую, хохочущую, с чёрной косой до колен, тут же и влюбился. А она взяла и сбежала от меня. Замуж, – хмыкнул. – Подумал, всё – потерял её. Навсегда. А вышло… Неправильно всё вышло, – его кадык дёрнулся вверх-вниз. – Ты знаешь…

– Знаю… – прошептала, папа расплылся от пелены слёз, настырно застилающих мои глаза.

Мамочка боялась Волкодава.

«До тахикардии» – рассказывала она.

А папа каждый раз самодовольно уточнял – «Клиническая любовь – она такая».

И мы все вместе смеялись…

С первым мужем мама не прожила и года. Сыграв весёлую свадьбу, они сразу отбыли в соседнюю область к его родным, где обосновались в крупном посёлке. Детки почему-то не получались, и на этой почве молодожёны часто ссорились, отчего мама стала регулярно ездить домой к родителям и подолгу отсутствовала. В дни разлуки муж неизменно изливал ей душу в письмах: терзался подозрениями, что причина проблем в зачатии кроется именно в нём. Вернее, в его бесплодии. «Если так, то я наложу на себя руки» – писал он маме страшные слова, и она тут же возвращалась обратно.

Однажды, после очередной ссоры, он напился до чёртиков и забрался в колхозный трактор «Белорус». Укатив на нём в поля, мужчина сумел добраться до самой реки, но на одном из поворотов не справился с управлением и, перевернувшись, захлебнулся соляркой.

Случай.

– Второго шанса я не упустил, – продолжил папа, выдёргивая меня в реальность. – Тогда я и подумать не мог, что спустя годы снова её потеряю. Вот так – по нелепой случайности, – наши взгляды встретились, и в моей груди заныло от тоски. – А после и тебя.

По ногам прокатила вибрация, будто к перрону прибывает скорый поезд. Папа снова поплыл перед глазами, а две оскаленные львиные морды, украшающие спинку деревянного кожаного кресла, пришли в иллюзорное движение, смазываясь в серое размытое нечто.

– Нет… – сморгнув, активно замотала головой, отрицая его слова. Слишком неправильные. Пугающие.

В порыве чувств я качнулась вперёд, да так и пристыла к полу, натолкнувшись на протестующе поднятую мужскую ладонь.

– Да, дочка. Ты даже не ушла. Сбежала. Сказала, что хочешь свободно дышать. А не задыхаться. Здесь. Рядом со мной. Под постоянной опекой, – хлестко бил он. Мои щёки горели, словно по ним несколько раз прошлись раскалённым утюгом. Слёзы тонкими ручейками покатились из глаз. Губы задрожали от еле сдерживаемого напряжения.

– Я…

– Я, – оборвал он меня и, упрямо выпятив челюсть, отвёл взгляд. – Не смог сладить с собственной дочерью, – уставился на большую картину с изображением деревенского домика, занимавшую часть противоположной стены. В детстве, пока папа работал, я частенько её разглядывала. По зелёному, залитому солнцем двору гуляли куры, петух, пять гусей и три козы. На изгороди, один к одному, пристроились два упитанных рыжих кота. А под окном на завалинке в обнимку сидели дети – растрёпанный мальчишка и девчонка с широкой улыбкой и соломенными волосами, заплетёнными в две жиденькие косички.

Хлюпнув носом, я по-детски размазала слёзы по лицу.

– Ты – всё, что у меня осталось, – посмотрел на меня в упор. – Я боялся за тебя, – секундная заминка, и он признался: – Знаешь, какая была первая мысль? Отправить тебя за границу, – горько усмехнулся. – Потом передумал. Сдох бы от тоски. Решил, лучше запру тебя в комнате и приставлю охрану.

– Пап, прости… – прошептала сквозь слёзы и прижала ладонь к губам, чтобы не разреветься. Сердце рвалось на части от жалости.

– Страх – это такая дрянь, – он поморщился. – Ты ведь уже не та маленькая девочка, которая засыпала у меня на руках, пуская слюни на рубашку. Ты выросла. Стала самостоятельной. И я просто не имею права на тебя давить. Ты мне ничего не должна, дочка. Моя любовь к тебе, – он тяжело сглотнул, – к маме… – это навсегда. Запомни это. И вспоминай… – мужской кадык опять дёрнулся, – хоть иногда.

Я закивала, затем не выдержала и, закрыв лицо руками, затряслась от рыданий. А в следующую секунду мои плечи укрыли твёрдые ладони папы. Вслепую буквально прыгнула в его объятия, пряча мокрое лицо на мужской груди.

– Пап… прости меня… Прости… – содрогаясь от плача.

– Тише-тише, – поцеловал в макушку, слегка покачивая в своих руках, как в колыбели.

– Я услышала голос на улице… – обвила его руками. – И мне показалось, что это мама вернулась... А тут… эта Аня…

Какое-то время мы молчали: я слушала мерные удары сердца папы под щекой, а он ласково поглаживал меня по спине, голове.

Немного успокоившись, я рвано вздохнула и попросила:

– Пап, пообещай, что будешь искать маму. Пообещай, что не откажешься от поисков, пока не найдёшь её.

Мужские руки закаменели.

– Обещаю, – глухо ответил он.

– Пап…

– М-м-м…

– Прости меня, – задрала голову. – Я тебя не бросала, правда-правда. Я просто... просто хотела… – у меня никак не получалось подобрать правильные слова. – А хочешь, я вернусь? Вот прям сегодня! Сейчас сгоняю в квартиру, соберу вещи и вернусь домой! Хочешь?! – загорелась я этой идеей.

– Ты неисправима, Ростюш, – засмеялся папа, прижимая к себе. – Не торопись. Захочешь, вернёшься.

– Пап.

– М-м-м.

– Я напускала тебе слюней на рубашку…

______________________________________

[1] Фр. rocaille – скальный, от roc – скала, утёс. Главный элемент орнамента стиля рококо, напоминающий форму завитка раковины.