Глава 12 · Байкал

Верхнеудинск (будущий Улан-Удэ), расположенный на берегах слияния реки Уды и Селенги, был обрамлен бескрайними степями с одной стороны и величественными горами с другой. Буран цокал подковами по главной улице города, мощеной деревянными досками. Навстречу Орочену встречались купцы, путешественники и местные жители, обсуждая последние новости возле лавок, где выкладывались самые разнообразные товары — от ремесленных изделий до экзотических китайских тканей. Их речь такая разная удивляла Орочена, у кого-то певучая, у кого-то резкая, лающая. Русскую речь он сразу узнал и понял, о чем говорят купцы. Они спорили о цене на товар. А вот рядом стояли невысокие, узкоглазые мужики в длинных халатах, позже он узнал, что они их называли дэгэл. В смысле халаты называли, а мужики оказались бурятами. Похожи на первый взгляд на китайцев, но если приглядеться, то не похожи. Он осматривал город, как бы примеряясь, подойдет он ему для постоя, или стоит поискать другой. Деревянные дома, украшенные резьбой, стояли рядами, приветливо проблескивая оконными стеклами у богатых и слюдой у бедных горожан.

Орочена привлек запах свежеиспеченного хлеба, заставивший рот наполниться слюной: — Харчевня, пошли, Буран, попросимся на постой. Бросив хозяину монет, он отвел коня на прикол, отсыпал ему овса. На пороге конюшни стоял босоногий мальчонка с карими глазами и растрепанными черными волосами. От яркого солнца выступили озорные веснушки на его лице.

— А ты кто? — спросил Петька постояльца.

— Орочен-охотник, — ответил тот.

— За монетку я коня обихожу, — предложил юный предприниматель.

Орочен бросил парню монетку и пошел переодеваться, в сапогах хлюпала вода, мокрая, грязная рубаха прилипла к крепкому, молодому телу.

— А коня как звать? — крикнул паренек вслед.

— Буран, — ответил Орочен.

Конь — статный гнедой с шелковистой гривой — нетерпеливо фыркал. Дождавшись, когда животное насытится, Петя бережно подступил с наполовину полным ведром воды, не забыв погладить коня по шее, чтобы тот не пугался. «Буранушка — добрый конь, добрый…» — ласково шептал он. В ответ конь легонько тряхнул головой в знак доверия. Сначала Петя старательно омывал его прохладной водой, удаляя налипшую грязь. Затем тщательно расчёсывал шерсть до блеска, используя старую, но прочную щетку. Ее щетина мягко скользила по мускулистым бокам животного, успокаивая и расслабляя. И вот, когда дело дошло до гривы, он ловко распутал её. А в благодарность за добрый норов, он угостил Бурана морковкой.

Воздух маленького многонационального городка сегодня был другим. Он был пропитан терпким дымом можжевельника и едва уловимым ароматом топленого масла. Это был воздух праздника — чужого, древнего, непонятного. Традиции бурятского народа, обычно сокрытые за стенами домов и в тишине дацана, сегодня выплеснулись на улицы.

Он видел это с самого рассвета. Видел, как женщины в ярких шелках, сносили к дацану тяжелые корзины, полные дымящихся бууз и золотистых боовов. Видел, как мужчины с суровыми, обветренными лицами вели отборный скот для жертвоприношения — в их движениях не было суеты, лишь спокойная, вековая уверенность.

— Эй, охотник, к дацану не пойдешь? — голос Петьки прозвучал неожиданно, вырвав его из раздумий. Орочен лишь неопределенно повел плечом. Ноги сами несли его в сторону буддийского храма, влекомые любопытством.

У стен дацана людское море колыхалось и гудело. Надев лучшие дэгэлы, расшитые золотом и шелком, люди стекались к храму, и их голоса сливались с низким, гортанным гулом мантр, что доносился изнутри. Этот звук, казалось, вибрировал в самой земле, проникая под кожу.

Монахи в бордовых одеяниях уже начали ритуал. Их пение было похоже на рокот далеких гор. Орочен протиснулся ближе, наблюдая за подношениями. Первым в чашу легло золото — символ солнца, процветания. Он, не раздумывая, полез за пазуху и вынул несколько золотых монет — тяжелых, настоящих. Они упали к остальным драгоценностям.

— Твои глаза смотрят издалека, охотник, — раздался рядом старческий голос. Орочен обернулся. Перед ним стоял старейшина, чье лицо было изрезано морщинами, словно кора векового дерева. Взгляд его темных глаз был пронзительным, мудрым.

— Но золота для наших духов ты не пожалел. Угощайся, — старик протянул ему горячую, пахнущую паром буузу.

— Благодарствую, — Орочен принял угощение. — Скажи, отец, в чем суть вашей веры?

Старейшина задумался.

— Мы учимся быть в ладу с миром и с собой, чтобы каждый твой шаг не причинял страданий ни одному живому существу. Вот и вся мудрость. А твой путь куда лежит, если не секрет?

— В Иркутск, — ответил Орочен.

Глаза старика на миг сверкнули. — Значит, к Священному озеру?

— Что за озеро?

Старейшина обвел взглядом толпу, горы на горизонте и снова посмотрел на охотника.

— Есть легенда, — заговорил он тише. — Когда враг пришел на нашу землю, семь братьев-богатырей встали на ее защиту. Силы были не равны, и они воззвали к духам Байкала. Духи услышали их. Могучие воины поднялись над водой, и не тени их, а сама душа гор воплотилась в семи великанах из камня и тумана. Они одним своим видом обратили врага в бегство. С тех пор мы зовем его Священным.

Орочен молчал. Легенда отозвалась в нем странным эхом. Он видел горы, видел тени, но никогда не думал, что у них может быть душа.

— Как найти это место?

— Путь лежит через хребет. Горы коварны, они не любят одиночек. Мой сын Дугар как раз собирается в Иркутск. Он станет твоим проводником.

В памяти Орочена на мгновение всплыла ледяная громада горы Чугач и предостерегающие рассказы алеутов о сходящих лавинах, что погребали под собой целые селения. Он согласно кивнул.

На рассвете холодный туман еще цеплялся за крыши домов. Оседлав своего верного Бурана, Орочен подъехал к дому старейшины. Дугар уже ждал его. Молодой, крепко сбитый, он стоял, опершись на коня. Его яркий дэгэл и богатый тугрик, отделанный мехом соболя, говорили о статусе, но держался он просто, со спокойной уверенностью человека, выросшего среди гор.

Они тронулись в путь молча. Лишь когда город остался позади, а впереди, словно клыки зверя, показались вершины хребта, Дугар нарушил тишину. — Нам предстоит перейти Хамар-Дабан. Зверя там много. Смотри в оба, охотник. Горы не прощают ошибок.

Орочен лишь крепче сжал поводья.

Тени удлинялись, цепляясь за острые пики Хамар-Дабана. День, прожитый в пути, угасал, и холодный горный воздух становился колким, как ледяная крошка.

— Впереди пещера, — голос Дугара, ровный и уверенный, разорвал тишину. — Там заночуем.

Они работали молча и слаженно. Расседлали и стреножили уставших лошадей, нарубили упругих еловых лап для лежанки. Костер, разведенный в глубине неглубокой пещеры, затрещал, отгоняя мрак и сырость. Огонь отбрасывал на каменные стены пляшущие тени, превращая их убежище в пасть неведомого зверя. Утомленный дорогой, Орочен провалился в тяжелый сон без сновидений. Проснулся от жуткой боли.

Не крик — хриплый, сдавленный стон вырвался из его горла. В непроглядной тьме он почувствовал это: ледяное жало вонзилось в ногу, и по жилам мгновенно потек жидкий огонь. Дугар вскочил с проворством дикого зверя. Яркая вспышка — и в свете зажженного факела на земле извивалось в предсмертной агонии разрубленное тело гадюки.

Орочен корчился на еловых лапах, сжимая челюсти до скрипа. Боль пульсировала, разгоняя по телу ледяной холод и тошноту.

— Вставай! — Дугар с силой встряхнул его. — Нельзя медлить! На Священном озере живет шаман. Только он сможет помочь. Но каждая минута на счету!

Они мчались сквозь предрассветный сумрак. Каждый шаг Бурана отдавался в теле Орочена новой волной муки. Мир сузился до двух вещей: огненной боли в ноге и отчаянной попытки удержаться в седле. Мягкий оранжевый свет, медленно обрисовал хребет.

— Рассвет, нужно торопиться, — бормотал Дугар, больше для себя, чем для него. — Засветло идти легче… не свернуть бы с тропы…

Наконец на горизонте показалась тонкая, пронзительно-голубая полоска Байкала. Орочен десять раз проклял этот мир, в который его забросила судьба. Голова кружилась, перед глазами плясали черные точки. Его вырвало — сначала скудным завтраком, потом одной лишь горькой желчью.

— Остановимся здесь! — скомандовал Дугар у самого берега. — Умойся! Вода Байкала — целебная. Я приведу шамана. Жди!

Он сорвался с места, и стук копыт его скакуна быстро затих вдали.

Оставшись один, Орочен, шатаясь, сполз с коня. Он сорвал с себя одежду и, пошатываясь, вошел в воду. Древний, первозданный холод обжег кожу, на миг заставив его задохнуться. А затем… случилось немыслимое.

Вместе с холодом в него полилась иная сила. Живая, могучая энергия, которую он не чувствовал, а пил каждой порой своего тела. Он ощутил, как яд в его крови шипит, сворачивается и гаснет, словно залитый этой кристальной мощью. Боль отступила. Силы возвращались так стремительно, что это походило на колдовство. Он вспомнил живительные источники в родной Каллахии, дарующие вечную молодость. Здесь, на краю чужого мира, он снова почувствовал себя дома.

— Наконец-то! — он запрокинул голову к небу. — Вот награда за все мои страдания!

Он понял. Это озеро — не просто вода. Это источник вечной жизни. Здесь можно жить, не старея, питаясь его волшебной энергией.

И тут его пронзила другая мысль, сладкая, как яд. Эльга. Она ведь уплыла с Литке, по морю. Она не знает. Она будет стареть. Ее красота увянет, как увядает цветок, а он… он будет жить. Он будет вечно молодым.

Торжествующий, дикий хохот вырвался из его груди и раскатистым эхом пронесся над зеркальной гладью священных вод.

Он расседлал Бурана, отпуская его пастись на сочной прибрежной траве. Желудок, еще недавно выворачиваемый наизнанку, требовал еды. Сухари и вяленое мясо теперь казались лучшим пиром на свете.

Пока он жевал, на тропе показались двое всадников. Орочен инстинктивно схватился за лук, но тут же узнал Дугара. Второй, в расшитом бисером и перьями одеянии, был, несомненно, шаманом.

Подъехав, Дугар молча уставился на него. На его лице застыл один немой вопрос: «Как?»

— Озеро и вправду целебное, — усмехнулся Орочен, вытирая губы.

— Не настолько, — подал голос шаман. Его узкие, как щелки, глаза, казалось, буравили Орочена насквозь.

— Не настолько, чтобы исцелить укус гадюки за час. Он повернулся к Дугару: — Ты уверен, что это была не медянка?

Лицо Дугара окаменело от обиды. Он, выросший в этих горах, не отличит гадюку от безобидной змеи? Но и в то, что он видел перед собой, поверить не мог. — Раз ты жив и невредим, значит, можем продолжать, — наконец решил бурят, отгоняя сомнения. — До Иркутска еще полдня пути.

— Я останусь здесь, — заявил Орочен.

Шаман прищурился еще сильнее. Казалось, он смотрел не на Орочена, а словно сквозь него, на ту силу, что теперь горела в его жилах.

— И чем ты будешь здесь жить, чужак? — почувствовал конкурента, но Орочен его перебил, слишком быстро, слишком гладко: — Охотой. Буду шкуры выделывать, мясо вялить. Потом в Иркутск на торг свезу.

— Тогда разумнее жить в Иркутске, а сюда приезжать на охоту, — резонно заметил Дугар.

— Возможно, ты и прав, — согласился Орочен.

Он знал, что пока ему нужно уйти. Но он вернется. Обязательно вернется к своему источнику вечной жизни. А шаман не сводил с него тяжелого, всепонимающего взгляда.

Он сидел на берегу Байкала, и холодная, тяжелая вода священного озера была под стать его душе. Двадцать восемь лет. Двадцать восемь долгих лет он шел по этому миру, лишенному магии, как по раскаленным углям. Он помнил все.

Помнил первые десять лет на Севере, в продымленных землянках алеутов. Помнил слабость, выпивающую его изнутри после перехода между мирами. Он был тенью самого себя, тенью трехсотлетнего колдуна, вынужденного заново учиться дышать, говорить и ненавидеть на чужих языках. Он чувствовал ее, Эльгу. Ее след вел на другой берег ледяной пасти Берингова пролива. Но тело было предателем. Он, некогда пересекавший континенты, не мог в обличье ворона преодолеть жалкие восемьдесят шесть километров. Крик ворона в его собственном горле был хриплым и отчаянным. Лишь позже, от старых рыбаков, он узнал об островах Диомида — двух каменных холмах посреди пролива. И он рискнул, падая на скалы изможденной черной птицей.

Он помнил и мрачный закон выживания. Чтобы укорениться в этом мире, ему нужно было новое тело. Но просто найти крепкую оболочку было недостаточно. Чтобы привязать свою древнюю душу к чужой плоти, нужны были жертвы. Души трех невинных. Чистая, незамутненная энергия девушек, стоящих на пороге жизни. Детские тела были бесполезны — слишком слабый фитиль. Тела женщин, познавших мужа, были пусты — вся их сила уже была отдана другому. Это был холодный, безжалостный расчет.

И он нашел их в стойбище эвенов, идя по угасающему следу Эльги. Он выбрал себе новую маску — тело двадцатилетнего вождя, сильное и гордое. И еще десять лет мытарства. Двадцать лет в общей сложности, потраченных на то, чтобы просто выжить.

И вот теперь, в теле тридцативосьмилетнего охотника, он здесь. Энергия Байкала наполняла его, исцеляла, но не могла остановить песок в часах. Человеческое тело старело, пусть и медленнее. И эта мысль злила его.

Иркутск был живым, шумным, пропитанным энергией Южной Сибири. Орочен поселился на окраине, на границе с татарской слободой. Его влекли запахи чужой кухни, звуки незнакомых праздников и сама близость людей — с одной стороны. Лес, его стихия, с другой.

Он быстро понял: в этом мире сила принадлежала не магам, а богам. Вернее, тем, кто говорил от их имени. Он был в православном храме, где запах ладана дурманил, а золото слепило глаза. Был в буддийском дацане, где гул мантр вводил в транс. Теперь он стоял у мечети, слушая пронзительный азан муллы Юсуфа. Символы, ритуалы, слова… все это было лишь разной огранкой одного и того же инструмента власти.

— Хочешь стать правоверным, Орочен? — спросил его как-то сосед Саид, когда они встретились на улице.

— В чем суть вашей веры, Саид? — Аллах един, и Мухаммед — пророк его. Мы должны жить честно, творить добро и молиться, как он учил. Орочен криво усмехнулся. В его памяти всплыли лица и слова.

— Православный поп говорил мне про любовь и доброту. Буддийский старейшина — про мудрость и непричинение вреда. Ты говоришь про честность и добро. Он сделал паузу, вглядываясь в глаза соседа.

— Но я вижу, как вы грабите друг друга. Убиваете. Независимо от того, какому богу молитесь. Так какой смысл в ваших богах, если они не делают вас лучше?

Саид нахмурился, слова чужака задели его.

— Ты охотник, Орочен. Разве твои руки чисты?

— Я убивал, чтобы выжить, — отрезал Орочен и повернулся, чтобы уйти. — И мы убиваем, чтобы выжить! — крикнул ему в спину Саид. Орочен остановился, но не обернулся.

— Вы убиваете друг друга, потому что один молится не так, как другой. Вы решаете, чья молитва правильнее. Вы разве боги?

Он ушел, оставив Саида одного. А тот смотрел ему вслед, и в его голове росла холодная, твердая мысль: «Пусть молятся, как мы, и никто их не тронет. Ибо нет бога, кроме Аллаха, и неверному нет места рядом с нами».

Слова Саида, простые и страшные в своей убежденности, ударили по струне старой памяти. Орочен вспомнил. Вспомнил, как покинув эвенов, он еще не понимал всей глубины ненависти этих людей к таким, как он. Он наткнулся на деревню старообрядцев. Суровые, бородатые мужики и молчаливые женщины в темных платках. Они пустили его к огню, дали хлеба. И он совершил ошибку. Помогая разжечь отсыревшую печь, он по привычке, лишь легким щелчком пальцев, высек из воздуха сноп ярких искр.

Секундная тишина. А потом — животный ужас в глазах хозяйки. — КОЛДУН!

Этот крик был как удар хлыста. Бабы заголосили, мужики, молчавшие до этого, преобразились. Их лица исказила праведная ярость. В руках блеснули вилы и топоры. Они шли на него, чтобы вершить свой божий суд, чтобы очистить мир от скверны. Он еле унес ноги, и спину ему еще долго жег их ненавидящий взгляд.

С тех пор он был осторожен. Его сила спала глубоко внутри, и он не рисковал будить зверя на глазах у людей, чьим главным оружием была слепая вера.

Орочен задумался над своей жизнью. Попросившись в Иркутске на постой к молодой двадцатипятилетней бурятке — сироте, потерявшей родителей, — он стал жить с ней семьей. Хандама была красива той суровой красотой степных женщин, а Орочен оказался прекрасным охотником. Они жили в достатке: он приносил богатую добычу и выделывал шкуры, а жена торговала ими на базаре.

— Орочен, мы уже год вместе, а у нас нет детей… — голос Хандамы дрогнул. — Наверное, я совсем стара стала, потому и не могу родить.

— Ты говоришь глупости, женщина, — ответил он, но про себя подумал: «Их нет, потому что я не хочу. Мне все равно придется отсюда уезжать — я старею медленно. Люди скоро это заметят и решат, что я колдун. А колдунов здесь не жалуют…»

Орочен смотрел в потрескавшееся зеркало на свое лицо — слишком молодое для мужчины средних лет. «Может, и правда дать жене ребенка? Пусть будет о ком заботиться после моего ухода.»

Спустя месяц Хандама с сияющими глазами сообщила мужу радостную весть. Орочен лишь поморщился: «Человеческое дитя… Умрет быстро, и знания мои перенять не сможет.»

Он стал все чаще пропадать на охоте, словно готовясь к неизбежной разлуке.

Девять месяцев пролетели незаметно. Вернувшись домой с богатой добычей, Орочен услышал тонкий, пронзительный плач младенца.

— Давай назовем сына Намжил, — предложила Хандама, прижимая к груди сморщенный комочек.

Орочен кивнул. Мальчик был вылитая мать — бурятское имя ему подходило идеально.

Сын подрастал, жена старела, а Орочена все больше мучила одна мысль: жива ли Эльга?

«Мы оба в этом мире уже сорок один год. Когда она сбежала сюда, ей было двадцать… Теперь она шестидесятилетняя старуха. Моему телу пятьдесят один, но выгляжу я намного моложе. Еще лет двадцать — и тело придется менять. Снова.»

Он посмотрел на подрастающего Намжила. «Научу сына охотиться и придется покинуть это Священное озеро.»

Намжил рос способным учеником. На охоте он двигался бесшумно, держась по ветру, учился стрелять из лука, который отец сделал специально для его детских рук.

— Меткость придет с опытом, — успокоил Орочен сына после очередного промаха, положив тяжелую ладонь на хрупкое плечо. — Я чувствую в тебе силу настоящего охотника.

Намжил не подвел. К семнадцати годам — в 1876-м — он стал равным отцу в лесном мастерстве.

Утром, когда Орочен седлал коня, к нему подошла Хандама. В ее глазах читалась печаль.

— Орочен… я знаю, что ты колдун. Ты не стареешь, хворь тебя не берет, — она протянула ему маленький мешочек. — Возьми тэмде. Я сама вышила этот амулет. Он защитит тебя… Ты вернешься?

— Я дал тебе сына, Хандама. Он о тебе позаботится, — уклончиво ответил он и крепко обнял жену.

Сев на верного Бурана — не того, на котором прибыл в Иркутск восемнадцать лет назад, но названного так же в память о старом друге, — он тронулся в путь.

Дорога лежала через Красноярск, Щеглово, Омск…