Глава 13 · Сословия

Люди издревле строят города у рек. Омск раскинулся на берегах Иртыша — реки, что темнела хмурым небом в непогоду и манила прозрачной голубизной в солнечные дни. Орочену требовалось передохнуть, запастись провизией и разузнать у местных дорогу до Петербурга.

«Дорога… без конца и края. Никогда не закончится этот проклятый путь.»

Он прикрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли, но они лезли и лезли, словно голодные черви. Три месяца пути до Омска, и все эти три месяца — ни минуты покоя.

Лето умирало. Начиналась осенняя слякоть.

«Придется здесь пережить распутицу. Или узнать, можно ли добраться по реке…»

Утомленный бесконечным путем, он собрался на охоту, когда хозяин — старик, у которого квартировался, — предупредил:

— В прошлую седмицу охотники в лесу были. Евстигнея беглые порезали — хорошо, не один был, мужики до госпиталя дотащили. А то бы и помер. Дед посмотрел на Орочена тревожно: — Не ходил бы ты, парень, один. Мало ли что приключиться может.

Орочен кивнул и молча направился к лесу. Старик перекрестил его вслед, бормоча молитву.

Орочен замер, наблюдая из кустов за косулей. Грациозная, настороженная — большие глаза смотрели настороженно. Он медленно натянул тетиву…

Хруст! Ветка сломалась позади. Животное метнулось прочь.

Удар по затылку. Темнота.

Голова раскалывалась. Руки горели от веревок, врезавшихся в кожу. Орочен прислушался — за спиной трое переговаривались вполголоса:

— Что у него там? — хриплый, измученный голос.

— Сухари, вяленое мясо да бурдюк с водой, — ответил второй, не менее изможденный.

— Маловато на троих. Долго не протянем.

— Степан, может, его того? — в голосе слышалось предложение убить. — Сдаст ведь…

— Подумать надо, — остановил порыв Степан. По тону — главарь.

— Пообещаем жизнь за помощь, — вмешался третий. — Он охотник, лес знает. На станцию Черлакскую выведет.

— Федька, зачем нам станция? — удивился хриплый.

— Иван, ты дурак! — фыркнул Федор. — Там лодку раздобудем. По Иртышу до Тобола, потом на Туру, а там или в Тюмени переждем, или дальше по Пышме до Екатеринбурга.

— Откуда знаешь-то?

— Я политический. В университете географию изучал. Поболее твоего знаю.

— Если такой умный, чего попался?

«Добре», — подумал Орочен. «Теперь дорогу знаю. На базаре у купцов спрошу — вдруг кто в Екатеринбург направляется.»

— Эй, охотник! — Степан пнул лежащего пленника. — Жить хочешь?

— А вы? — спокойно ответил Орочен, поднимаясь.

Скрывать, что очнулся, смысла не было. Повернувшись, он окинул взглядом троих: заросшие, грязные, с лохматыми бородами. От них несло мочой и потом — одежда оборванная, пропитанная нечистотами.

Орочен привык ходить в лес чистым — иначе зверье учует по запаху. А от этих воняло за версту. Он поморщился.

Бандиты заметили брезгливость и ухмылялись.

— Не дерзи! — рявкнул Иван. — Нам надо выбираться из лесов, и ты поможешь!

Орочен усмехнулся и пробормотал заклинание.

Веревки сами развязались и упали к ногам.

Он принялся массировать затекшие запястья, не сводя глаз с оторопевших каторжников.

— Что… что это? — Иван в ужасе уставился на охотника.

Выхватив нож, он бросился колоть. Орочен прошептал еще одно заклинание — и клинок, словно живой, изменил траекторию. Вошел по рукоять в стоящего рядом Степана.

Струйка темной крови потекла из глубокой раны.

— Степан! — Иван выронил нож, осознав содеянное.

Подельник осел на колени, прижимая руки к ране. Лицо исказилось от боли.

— Не жилец, — с холодной издевкой прокомментировал Орочен. — Печень пробил.

Иван стоял лицом к агонизирующему товарищу, не в силах поверить происходящему. Злость нарастала, как волна.

— Что ты натворил⁈ — Федька метался в панике, теребя грязную бороду.

— Не ори! Это все он! — зверел Иван, ползая на коленях в поисках ножа. — Ты же видел, в кого я целился!

Нащупал рукоять. Схватил — та легла в ладонь уверенно, надежно. Иван снова кинулся на охотника, но и на этот раз удар прошел мимо цели. Рука, словно чужая, вонзила клинок в собственное бедро.

Иван завыл.

— Колдун! — закричал он. — Бей его, Федька! БЕЙ!

Федька, белый как полотно, рухнул на землю без сознания.

Орочена от кровавой пантомимы отвлекло шевеление в кронах деревьев. Сверху одним мощным прыжком бросилась рысь, смыкая убийственные челюсти на шее окровавленного бандита.

Кровь учуяла.

Подобрав свой нехитрый скарб, Орочен неторопливо направился вглубь леса.

Кабан был огромен — черная щетинистая гора, перекинутая через плечи Орочена. Он вошел во двор, не сгибаясь под тяжестью, и лишь глухой стук сброшенной на землю туши нарушил тишину.

— Ох, здоров, Орочен! — выдохнул дед, выходя из избы. — Такого секача завалил, да на себе приволок… А каторжники? Не побоялся их в лесу?

— Их рысь порвала, — ответил Орочен, вытирая нож о штанину.

Старик замер, неверяще уставился на него: — Сам видел?

Орочен лишь молча кивнул.

— Ну, видать, кому что на роду написано, — пробормотал дед, осеняя себя крестным знамением. — Мяса-то сколько… Нам двоим вовек не съесть.

— Продай, — предложил Орочен. Ему претила мысль о базарной суете, о торге и криках. Лес был честнее.

Выручила Лукерья, грудастая и бойкая соседка. За щедрую долю она взялась распродать излишки на рынке. Часть оставили себе, часть — ей, в благодарность. Орочен смотрел на куски мяса и думал о другом. Еще пара месяцев, и реки скует лед.Теперь он знал дорогу. Время уходило.

В дверь постучали.

— Кого там нечистая принесла? — проворчал дед Филипп, отворяя.

На пороге стоял крепкий мужик, мнущий в руках картуз.

— Здраве, дед Филипп. Кажуть, у тебе охотник умелый живе?

— Так и есть, — кивнул дед, пропуская гостя в горницу.

— Здраве буде, охотник, — обратился гость к Орочену, который поднялся ему навстречу.

— Мене Игнатом звать. У мене до тебе справа есть. Мы с жинкою хотим переихати до родичив в Екатеринбург. Слухи про тебе ходять, кажуть, що ти дуже злой до ворогов. И купцы гуторили, шо ты сам на запад собрався. Нам бы в охорону тебя.

— По пути, — после паузы согласился Орочен. Мысль о том, что дорога сама нашла его, принесла странное облегчение. — На чем пойдете?

— На пароходе. И квиток тебе за свой кошт визьмем. Только уж не остави нас.

Ударили по рукам. Орочен, собирая свои нехитрые пожитки, выяснил, что и коня можно взять на борт.

— Ну, Буран, — похлопал он жеребца по могучей шее, — поплывешь со мной.

— Дед, а чего Игнат так странно говорит? — спросил он позже. — Вроде по-нашему, а вроде и нет.

— Так хохол он, с Малороссии, — засмеялся щербатым ртом старик. Орочену это ничего не объяснило. Хохлов он еще не встречал.

Неделю пароход шлепал плицами по темной воде. В Тюмени во время остановки, освободив Бурана от стягивающих ремней, Орочен вывел его на берег. Конь, измученный неподвижностью, застоявшийся, рванул с места в галоп, взрывая копытами прибрежную гальку. Город, окутанный утренним туманом, проступал сквозь дымку золотыми маковками церквей.

Орочен привязал Бурана у харчевни и вошел внутрь. Запах дыма, горячей каши и свежего хлеба заставил сглотнуть слюну. Но не успел он доесть, как снаружи раздалось яростное ржание Бурана и тут же — болезненный вопль.

На крыльце Орочен увидел своего коня, удовлетворенно фыркающего над согнувшимся человеком. Молодой цыган с иссиня-черными кудрями прижимал к себе руку, по которой стекала кровь. Он пытался отвязать коновязь, и Буран, не терпящий чужих рук, просто цапнул его.

— Да что ж это деется, люди добрые! — заголосила баба с коромыслом. — Никакого сладу нет с этим табором! То куры пропадают, то вот, коней средь бела дня воруют!

Орочен успокаивающе погладил коня, сунул ему корку свежего хлеба. Прошептал, но цыган вздрогнул от ледяного тона: — Еще раз чужого коня тронешь — руки отсохнут.

— Ты кто такой⁈ — отшатнулся цыган. Страх в его глазах сменился дерзкой злобой. — Я бабке Раде скажу, она тебя враз проклянет! Она ведьма, сглазит!

На лице Орочена мелькнула тень усмешки.

— Я и так уже проклят, — бросил он и вернулся в харчевню.

Перед дальней дорогой он решил выпасти коня на лугу у окраины. Купив на базаре овчинный тулуп и теплые унты, он чувствовал себя готовым к любым холодам. Солнце разогнало туман. Орочен бросил седло под голову и задремал под мерное жевание Бурана.

— Жизнь или кошелек? — раздался шепот над самым ухом.

Орочен открыл глаза. Перед ним стоял оборванец, в руке которого неуверенно подрагивал ржавый нож.

— Давай, — спокойно сказал Орочен.

— Ч-что «давай»? — растерялся тать.

— Кошелек давай, — пояснил Орочен, не меняя позы.

Рука грабителя против воли хозяина дернулась к собственному поясу, отцепила потрепанный мешочек и протянула его Орочену.

— Будешь воровать — руки отсохнут, — повторил Орочен свое заклинание. Мужик отпрянул, его лицо исказилось от ужаса. Он торопливо, неумело закрестился. — Колдун! Чур меня, чур!

— Православный? — с любопытством спросил Орочен, пересчитывая мелочь. Тот судорожно закивал.

— А как же заповедь «не укради»? Что же ваши боги вам не помогают? Он усмехнулся своим мыслям. Старая ведьма наградила его проклятием. Что ж, он щедро поделится им с разбойным людом. Может, тогда на его долю останется меньше. Он свистнул Бурану. Пора было на пристань.

Еще неделя пути. Река несла их мимо туманных берегов, мимо деревень, что прятались в лесной чаще. Орочен смотрел на дымки из труб, на темные срубы, на женщин у воды и думал об Эльге. Единственный человек, связывающий его с прошлым, которое он пытался то ли догнать, то ли оставить позади.

Екатеринбург встретил их гудками, криками чаек и суетой портовых рабочих.

— Ну, бывай, хлопец! — Игнат уже обнимался с родней, махая Орочену на прощание.

На пристани, заложив руки за спину, расхаживал городовой с пышными черными усами.

— Подскажи, служивый. До Петербурга пароходы отсюда ходят?

— До Перми тебе надобно, парень, — ответил тот, смерив Орочена взглядом. — А отсюда до Перми водного пути нет. Только тракт через Уральские горы. Дорога неблизкая.

Орочен кивнул, поблагодарив. Бесконечный путь вымотал его до предела. Невыносимая тяжесть в плечах, гул в ушах.

— Что, Буран, — прошептал он коню, — видно, зимовать здесь будем. Он оглядел богатый, шумный город. — Проклятая империя, нет ей ни конца, ни края…

Он нашел постоялый двор, сдал измученного коня конюху, бросив тому монету сверх платы. Снял комнату на ночь. Жесткая кровать с продавленным, пахнущим прелым сеном матрасом показалась ему раем. Едва голова коснулась подушки, мир растворился. Орочен провалился в тяжелый сон без сновидений, отдавшись на милость усталости, которая наконец взяла свое.

— Мы тут с сыном вдвоем живем, — Дормидонт, хозяин дома, говорил просто, без заискивания. Он показал Орочену комнату — небольшую, но чистую, пахнущую сухим деревом.

— Надолго к нам?

— Перезимовать. Поохотиться, — ответил Орочен. Его рука скользнула по гладкому косяку двери. Ладно сделано. Крепко. Хозяин ему нравился. Как и его расторопный сынишка, что тут же с знанием дела принялся обихаживать Бурана.

После скромного ужина усталость, копившаяся неделями пути, навалилась разом. Орочен рухнул на кровать и провалился в темноту.

Но темнота оказалась не пустой. Она обрела голос.

— Ну что, колдун? Каково тебе в новом мире?

Варха. Он не видел ее, но чувствовал ее присутствие, как чувствуют холод от глыбы льда. Ее смех был похож на карканье ворона.

— Как ты сюда попала, ведьма? — вырвалось у него.

— У местных евреев научился вопросом на вопрос отвечать? — ее голос сочился ядом и насмешкой.

— Каких евреев?..

— Эй, охотник! Ты чего? Сон дурной привиделся?

Резкий толчок в плечо вырвал его из вязкого кошмара. Над ним склонился сын Дормидонта. — Ты стонал… Кричал.

Орочен сел на кровати, сердце колотилось о ребра. В комнату, спотыкаясь, вбежал сам хозяин в одних подштанниках.

— Ты это… водицы испей. Я как с войны вернулся, тоже по ночам кричал. Контузия, дело такое, — Дормидонт протянул ему ковш с водой, пытаясь успокоить по-своему, по-солдатски.

Орочен не знал, что такое «сны». Для него это было не видение, а вторжение. Варха приходила не во сне — она прорывала ткань мира, чтобы насладиться его мучениями. «Рада, что твое проклятие сбылось?» — стучало в висках. Холодный пот пропитал рубаху, она липла к телу, вонючая от страха.

В этот момент в наружную дверь заколотили. Не постучали — заколотили, властно и нетерпеливо. Дормидонт, натягивая на ходу штаны и косоворотку, пошел открывать.

— Орочен, тебя тут… барчук спрашивает.

Орочен плеснул в лицо ледяной воды из ковша и вышел. На пороге стоял молодой, но уже пузатый мужчина в добротном, чуть великоватом, сюртуке. От него пахло духами и самодовольством.

— Говорят, ты знатный следопыт, — начал он без предисловий, разглядывая Орочена.

— Ну, — коротко ответил тот.

— Не «нукай», не запряг! — вспылил барчук. — Мне надобно место одно в лесу сыскать.

— Я не местный. Ищи местных.

— Мне сказали, ты на охоту ходишь. В лесу всяко разберешься. Он ткнул пальцем в карту, развернутую прямо поверх хозяйского стола. — Вот это место. Знаешь?

— А что там?

— Не твое собачье дело! — закипел гость. — Я спросил, знаешь или нет⁈

Орочен почувствовал, как внутри поднимается кипящая ярость. Этот мир сословий, где каждый богач мнил себя богом, был ему чужд. На Аляске, в Хабаровке — везде человек ценился за дело, а не за кошелек. Здесь же его, вольного охотника, равняли с бесправным крестьянином.

— Тогда ищи человека, барин. Собака тебе не помощник, — отрезал Орочен и повернулся, чтобы уйти.

— Стой! — взвизгнул тот. — Я Александр Николаевич Сивков! Мой отец — здешний полицмейстер!

Орочен медленно обернулся. — И?

— Что «и»⁈ — опешил Сивков от такого ответа.

— Мой отец — вождь племени эвенов, — ровным, ничего не выражающим голосом соврал Орочен.

— Да как ты смеешь равнять! Я — дворянин! В третьем поколении! — брызжа слюной, закричал отпрыск.

— Орочен, не ссорился бы ты с ним, — вмешался Дормидонт, бледнея. — Покажи, что просит…

— Зачем мне это? — искренне удивился Орочен.

— Я заплачу! Пять рублей! — Сивков решил, что нашел ключ.

Орочен криво усмехнулся. — Одна шкурка соболя, что я добуду за день, стоит десять. Стану я из-за твоих пяти рублей охоту терять.

— Хорошо, десять! — скрипнул зубами барчук, багровея.

— На сколько дней идем?

— Откуда мне знать⁈ Пока не найдем!

— Тогда десять. За каждый день пути, — Орочен произнес это как приговор.

— Вперед. Сивков, поняв, что торг окончен, кивнул и вышел, хлопнув дверью.

— Гнилой человечишко, — покачал головой Дормидонт. — Зря ты с ним связался.

— Я уже понял, — ответил Орочен, направляясь в свою комнату.

Он начал собираться, и пока его руки перебирали пожитки, в голове рождались совсем другие слова. Древние, колючие, как шипы. Слова, что могли бы заставить этого наглого барчука ползти на коленях и выполнять любой приказ. Язык чесался, пальцы покалывало от рвущейся наружу силы. Но он заставил себя замолчать. Здесь нельзя. Не сейчас. Привлекать внимание местных — последнее, что ему было нужно. И он запер свою ярость и свою силу глубоко внутри, чувствуя, как они разъедают его изнутри.

Холодное дыхание Исети тянуло от самой воды, пробираясь под тулуп. Орочен лежал недвижно, приоткрыв глаза на щелочку. Утренняя дымка цеплялась за прибрежные кусты, а воздух пах сырой землёй и дымом. Рядом его конь с хрустом доедал последние листья с ветки. У огня, который разводили приставленные к нему провожатые, начался разговор. Тихий, но каждое слово резало предрассветную тишину.

— Барин велел его того… как место укажет, — голос Матвея был глух, и он сопроводил слова резким жестом большого пальца по горлу.

Второй, Осип, помедлил, подбрасывая хворост в огонь. Искры взметнулись и погасли.

— Матвей, давай отпустим. Охотник ведь, как и мы, человек подневольный.

— Пойми, Осип, если мы его пожалеем, нас никто не пощадит.

Тяжёлое молчание. Орочен чувствовал, как напряглись его мышцы. Он не спал. Охранное заклинание, наложенное с вечера, соткало вокруг него кокон покоя. Он слышал всё.

— У барчука-то отец — полицмейстер. На каторгу упечёт, — возразил Осип, и в его голосе проскользнула паника. — Или шантажировать будет до конца дней за этот грех.

— И что делать? — зло бросил Матвей.

— Я грех на душу брать не намерен.

— А кто намерен? Ты зверем-то меня не считай, Осип.

— Отпустим его. Пусть уходит. Мы скажем, что сбежал.

Матвей хмыкнул. — Барчук ему по десять рублей серебром за день сулил. Думаешь, откажется и побежит? Жизнь, конечно, дороже, но…

— … но платить он и не собирался, — закончил за него Осип. — Коли приказал убить, значит, решил сэкономить.

Орочен медленно, нарочито потягиваясь, сел. Разговор мгновенно смолк. Он молча подошёл к ручью, омыл лицо ледяной водой, прогоняя остатки напускной дрёмы, и вернулся к костру. Вода в котелке уже кипела.

— Рассказывайте, — произнёс он, глядя в глаза Матвею.

Тот смутился, отвёл взгляд. Осип бросил в котелок щепотку чая.

— О чём ты?

— Я всё слышал, — голос Орочена был спокоен, но от этого спокойствия веяло угрозой. — И про барский приказ, и про золотую жилу. Зачем я вам, если место и так знаете?

Провожатые переглянулись. Матвей, поняв, что отпираться бессмысленно, тяжело вздохнул. — Евсей, сосед мой, с товарищами тут золотишко мыл. На жилу наткнулись. Он спьяну на базаре и похвастал. Барчук услышал, отцу донёс. Евсея скрутили, пытками место выведали. А дружки его тут остались, золото стерегут. Евсея уж нет, поминай как звали.

— Значит, и вас барчук убьёт, когда вы приведёте его сюда. Как ненужных свидетелей, — констатировал Орочен.

Матвей вздрогнул. — Нас не тронет. Заставит старателей караулить, да золото в город возить.

— Варвары, — вырвалось у Орочена.

— А ты что, святой? Никого не убивал? — с вызовом посмотрел на него Осип.

Орочен на мгновение прикрыл глаза. В памяти вспыхнули лица хунхузов, поднявших на него оружие. Эвенк и его сёстры… то была иная, жестокая необходимость, продиктованная законами выживания в чужом мире. Он не был душегубом. Тех, кто пытался его ограбить, он наказывал заклятием отсушки рук — и то, оно сработает, лишь если они продолжат воровать.

— Я не лишаю людей жизни из-за жёлтого металла, — ответил он.

Они достигли излучины к полудню. Река здесь делала крутой поворот, обнажая песчаную косу. Орочен спешился у воды и, пока кони жадно пили, принюхался. В воздухе висел едва уловимый запах дешёвого табака. Старатели были рядом.

Трое мужчин сидели у костра. Дым лениво поднимался к серым облакам. — Сезон к концу, холодает. Домой бы, — говорил один, высокий и кряжистый. — Что-то Евсей не торопится с конями. Видать, до жинки добрался, так и за уши не оторвать.

— Вроде идёт кто? — насторожился второй, пониже ростом, Пётр.

На прииск выехали трое. Старатели вскочили на ноги.

— Заплутали, мужики? — спросил высокий, Андрей, недоверчиво глядя на незнакомцев.

— Мы за вашим золотишком, — ухмыльнулся Матвей, соскакивая с коня.

Андрей медленно потянулся к ружью, прислонённому к бревну.

— Брось, — Матвей вскинул своё ружьё. Ствол неотрывно смотрел на старателя. — Брось, говорю, или дырку сделаю.

Андрей замер, но оружие не выпустил. Глаза его сузились.

— Чего встал, Орочен? Помогай! — крикнул Осип, видя, что охотник не двигается с места.

— Меня наняли найти место. Не стрелять в людей, — отрезал Орочен.

— Парень, ты пойми, или мы, или они! — Осип пытался воззвать к его здравому смыслу.

Орочен медленно перевёл взгляд с перепуганных, но готовых к бою старателей на алчные лица своих провожатых.

— Тогда — они, — его выбор прозвучал как приговор. — Они работают на себя и никого не грабят.

Осип, взревев от ярости и страха, развернул ружьё в сторону Орочена. Но тот уже шептал. Слова, древние и твёрдые, несущие смерть, сорвались с его губ. Воздух вокруг Осипа словно загустел. Его руки дёрнулись, действуя против его воли. Ружьё развернулось с неестественной скоростью. Грянул выстрел.

Матвей захрипел и рухнул на землю, зажимая руками грудь.

— Ты… ты сделал правильный выбор, — сказал Орочен Осипу, который с ужасом смотрел на свои руки, на дымящееся ружьё, на мёртвого товарища.

Старатели застыли в шоке. Осип осел на землю. — Это не я… не я… — повторял он, как заведённый.

Андрей, оправившись первым, навёл ружьё на Осипа.

— Что тебе надо, колдун? — спросил он Орочена, не сводя глаз с причитающего убийцы.

— Долю Евсея, — ответил тот.

— Это ещё с чего бы?

— С того, что они его пытали, чтобы узнать про это место. Он всё расскажет, — Орочен кивнул на Осипа.

Андрей не стал ждать. Ещё один выстрел вспорол тишину. Осип дёрнулся и упал лицом в песок, который тут же начал жадно впитывать тёплую кровь.

— Уходить вам надо. Быстро, — Орочен подошёл к костру. — Барчук не отступится.

— Жирный боров, — сплюнул Андрей. — Все прииски под себя гребёт. А ты? Неужто его не боишься?

— Мне до весны здесь жить. Мне в Пермь надо.

— Так по Чусовой доберёшься, пока река не встала! — воскликнул Пётр. — Городовой в Екатеринбурге сказал, пароходы не ходят.

— От Екатеринбурга — нет. А от Первоуральска — ходят. До него вёрст сорок, не больше.

Сборы были недолгими. Старатели навьючили поклажу на оставшихся от убитых коней. Они торопились. Орочен вывел их короткой, известной ему тропой, и уже к вечеру следующего дня они были у окраины Первоуральска.

— А как же семьи? — спросил Орочен, когда они выехали на тракт.

— Бобыли мы, — ответил словоохотливый Пётр. — Кому такая голытьба нужна. Вот Евсей женат был… Я его Марфе деньжат передал, велел к родне убираться.

— Пароход утром. Я за билетами, — сказал Орочен.

На пристани было людно. Местный городовой окинул его цепким взглядом.

— Откель, парень? Куда путь держишь?

— В Пермь, — ответил Орочен. Он купил три билета в отдельную каюту первого класса и оплатил место для лошадей в трюме. Когда он вернулся, Андрей испугался: — Коней же признать могут!

— Не узнают, — пообещал Орочен.

Пока они вели коней по скрипучим доскам пристани, Орочен незаметно коснулся каждого из старателей и грив лошадей, наводя лёгкий морок. Для чужих глаз они стали просто тремя неприметными мужиками с обычными лошадьми. Чары развеялись сами, как только пароход отчалил, унося их прочь по неспокойным водам Чусовой.

В каюте Андрей принялся ругаться: — Ты пошто такие дорогие билеты взял? Нам бы и на палубе сошло!

— Правильно охотник сделал, — остановил его Пётр. — Тут народу с Екатеринбурга полно. А ну как кто признает да барчуку донесёт? А так — сидим тихо, и никто нас не тронет.

Старатели отсчитали ему долю Евсея — увесистый кожаный мешочек. Орочен, принимая его, едва заметно усмехнулся «цена жизни».

Путь в Пермь был открыт.

Чусовая несла свои воды, извиваясь меж уральских кряжей, словно непокорная змея. Дни сливались в однообразную череду: за иллюминатором проплывали то отвесные скалы-стражи, то пологие, заросшие лесом берега. Пароход мерно гудел, а вода то ласково шептала у борта, то сердито вскипала на порогах. Орочен часами смотрел на эту дикую, первозданную красоту, и в его душе боролись два чувства: тоска по Каллахии и глухая, непривычная усталость.

— Седмица к концу, скоро Пермь. Слава те, Господи, обошлось, — Пётр, сидевший напротив, то и дело осенял себя крестным знамением.

— Думаешь, барчук не догадается, что мы сюда подались? — задумался Андрей, теребя край своей видавшей виды куртки.

Орочен оторвал взгляд от окна. — Я думаю, ему нужна была жила, а не ваши головы. На вас ему плевать. Наймёт других старателей.

— Ну, дай-то бог, — прошептал Пётр.

Пермская пристань оглушила их после речной тишины. Гул сотен голосов, скрип телег, крики грузчиков и протяжные гудки пароходов сливались в один нескончаемый шум. Воздух был густым и многослойным: терпкий запах дёгтя и сырой рыбы смешивался со сладким ароматом свежей выпечки и пряностей из торговых рядов. Длинные деревянные причалы, почерневшие от времени и воды, уходили далеко в могучую Каму.

Указанный городовым постоялый двор оказался забит до отказа. Зал гудел, как растревоженный улей.

— Давайте хоть поедим, — предложил Орочен, чувствуя, как живот сводит от голода.

Им повезло — в углу освободился стол. Вскоре перед ними уже дымились три миски наваристого борща. Путешественники с жадностью набросились на еду, отламывая хрустящие куски свежего хлеба. Вкус горячей, сытной пищи на мгновение примирил их с суетой этого большого города.

— Нашли жилу на свою беду, — вздохнул Андрей, отодвигая пустую миску. Не песок ведь, который все моют… И вот как обернулось. А ты теперь куда, Орочен?

— В столицу.

— Да ну, — махнул рукой Пётр. — Суета одна да гниль в той столице.

На следующий день они занялись главным — сбытом самородков. По совету полового, словоохотливого парня, который, казалось, знал в Перми каждую собаку, они отправились к ювелиру Якову Абрамовичу. Его лавка, затерянная в торговых рядах, была маленькой и добротной, пахло в ней богатством — воском, металлом и пылью времён.

Сам Яков Абрамович оказался сухоньким стариком с пронзительными глазами-буравчиками и тонкими пальцами, привыкшими к весам и камням. Он долго вертел в руках принесённый Андреем самородок, цокал языком и взвешивал его на маленьких медных весах.

— Ну-у-у… — протянул он, хитро поглядывая на посетителей. — Камень с примесями, много пустой породы. Цена ему… — и он назвал сумму, от которой Андрей побагровел.

— Да ты что, бес старый! — вскипел старатель. — Да за такие деньги…

Орочен положил руку ему на плечо, заставляя умолкнуть. Он пристально посмотрел ювелиру в глаза и тихо, почти беззвучно, произнёс несколько слов на древнем, гортанном языке. Взгляд Якова Абрамовича на мгновение затуманился, хитрая усмешка сползла с его губ. Он моргнул, словно очнувшись, и посмотрел на самородок другими глазами.

— Хотя… — пробормотал он, снова кладя золото на весы. Прошу простить, зрение уже не то. Золото чистое, проба высокая. Готов предложить… — новая цена была втрое выше прежней.

Сделка состоялась. Пока Андрей и Пётр, ошарашенные от такой удачи, договаривались с артелью строителей о постройке крепких пятистенков, Орочен думал о своём. Вечером, за ужином, он снова подозвал полового. — Как до Петербурга добраться?

— Так тут два пути, господин хороший, — с готовностью начал тот. — Можно по северному тракту: через Вятку, Вологду и до самой столицы. Короче по зимнему тракту, но погода… ноябрь на дворе. А можно по воде, по матушке-Волге. Отсюда до Казани спуститесь, там в Нижний, а оттуда и до Москвы рукой подать. Длиннее, но путь верный и тёплый. Но по нему только по весне, когда реки вскроются.

Орочен задумался. Северный тракт зимой — это метели, морозы и застрявшие обозы. Перспектива не радовала. Водный путь манил, но означал ещё месяцы дороги. Он хотел отдохнуть в Екатеринбурге, но вмешался барчук. Теперь он был здесь, в Перми, и усталость, которую он гнал от себя неделями, навалилась разом. Ему отчаянно захотелось остановиться. Хотя бы на зиму.

«Что в этот раз помешает? — подумал он. — Будь что будет».

— А угол на зиму снять здесь можно? — спросил он у полового.

— Так у меня сестрица, Аглая, вдовая. Дом крепкий, а она одна. Пускает постояльцев.

Дом Аглаи и впрямь оказался добротным. Пахло сеном и тёплым хлебом. Сама хозяйка — рыжеволосая, проворная, с ямочками на щеках и цепким, хозяйским взглядом — встретила его у порога. Через час на столе уже стоял ужин, простой и невероятно вкусный. Орочен ел и чувствовал, как уходит напряжение, копившееся месяцами. Это тепло, простое и человеческое, обезоруживало.

Он остался. Дни потекли непривычно мирно. Он помогал по хозяйству, ходил на охоту, выделывал шкуры, а вечерами сидел у печи, слушая неторопливую речь Аглаи. Он не заметил, как прошла неделя, потом месяц. Не успел опомниться, как однажды утром Аглая, накрывая на стол, сказала, не глядя на него:

— Как же невенчанными-то жить, Ороченушка? Что люди скажут?

— Я не православный, — только и нашёлся он с ответом.

— Так я договорюсь с батюшкой, — не смутилась она. — У нас тут и не таких венчали.

В январе 1877 года Орочен, которому по человеческим меркам шёл пятьдесят седьмой год, а на вид было чуть больше сорока, оказался женатым человеком. Волшебство озера, даровавшего ему вторую молодость, слабело, и тело начало подчиняться земным законам, старея быстрее.

Он почти привык. Привык к запаху пирогов, к её щебетанию, когда он приносил с охоты очередную шкуру, к её деловитости и пылкости в постели. Порой, глядя на своё отражение, он ловил себя на мысли: «Скоро совсем в человека превращусь».

Весна пришла с тревожными новостями. Однажды дверь распахнулась, впуская в дом порыв сырого ветра. На пороге стояла Аглая, уже заметно округлившаяся, бледная, с круглыми от страха глазами.

— Ой, что делается-то, Орочен! Я на базаре была… Купцы говорят, война! С турками война началась! — причитала она. Прятаться тебе надо, а то забреют в солдаты, не посмотрят, что немолодой!

Мирная жизнь закончилась, не успев начаться.