Глава 14 · На войне

Мысль о войне не пугала Орочена. Напротив, она несла с собой холодное, прагматичное обещание. В кровавом хаосе битвы, где смерть становится обыденностью, найти нового, молодого и сильного реципиента будет куда проще, чем в мирной жизни. Эта мысль грела его изнутри, пока он учился управляться с берданкой — тяжёлым, пахнущим ружейным маслом чудом инженерной мысли. Грохот выстрела и отдача в плечо дарили странное, хищное удовлетворение, которого был лишён тихий свист тетивы его старого лука.

Весенний призыв его миновал — он пропадал в тайге, выслеживая зверя, и вернулся лишь к осени. Аглая, настояв на настоящей акушерке, а не на деревенской повитухе, с первыми же схватками уехала в город. Всё хозяйство легло на плечи Орочена. Он справился. Утром, подоив комолую, покладистую Зорьку. Он вошёл из холодных сеней в натопленную горницу. На стол поставил ведро парного молока, от которого шёл сладковатый пар. Зачерпнул ковшом белую, чуть пенящуюся жидкость и жадно выпил. Простая, животная радость. Вкус жизни.

В этот момент в дверь ударили так, что она содрогнулась в пазах тяжёлым, казённым стуком.

— Кто там? — голос Орочена прозвучал глухо.

— Откройте! Военное управление!

Он отставил ковш и без суеты откинул засов. На пороге стоял усатый военный в чине унтер-офицера, источавший запах кожи, сукна и власти.

— От службы отлыниваешь, голубчик? — начал он без предисловий, оглядывая крепкую фигуру Орочена.

— С чего взяли?

— По весне всех под ружьё ставили, а ты где прятался?

— В тайге. На охоте был.

Его взгляд был прямым и немигающим, как у волка. Военный на миг смутился.

— Охотник, значит? — он хмыкнул, подкручивая ус. — Что ж, собирайся, охотник. Твои навыки государству пригодятся. Сегодня же надлежит в учебный лагерь явиться. Обмундирование получишь, шагистике обучишься и — на фронт, турок бить.

Не успела за комиссаром закрыться дверь, как к дому на телеге подъехала Аглая. Она выглядела уставшей, но светилась изнутри. На руках у неё был белый свёрток.

— Сын, — констатировал Орочен, заглянув в свёрток. Лицо младенца было сморщенным и красным. Ничего интересного. Он помог жене войти в дом и молча начал собираться. Комплект чистого белья, новые портянки, смазанные дёгтем сапоги. Подсумок. Берданка.

— Куда ты, Ороченушка? — ахнула Аглая, увидев его сборы.

— На войну.

— Да как же так⁈ — её лицо исказилось отчаянием. — Мне что, опять вдовой оставаться? Как же я сына без тебя подниму? — она вцепилась в его руку.

— Не убивайся. Я охотник. Меня пуля не возьмёт, — он произнёс это так просто и уверенно, что она на мгновение замолчала.

— Окрестить бы его… Имя дать, — прошептала она, прижимая к себе сына. — Одиннадцатого сентября был день памяти Иоанна Кронштадтского… Может, Иваном?

— Иваном, — кивнул Орочен, не вкладывая в это слово никакого смысла.

Он продал ювелиру последний самородок, оставил жене почти все деньги. Поцеловал её в лоб — холодный, ритуальный поцелуй — и под её тихие рыдания покинул дом, который так и не стал для него своим.

Учебный лагерь, раскинувшийся на берегу Камы, был адом из грязи, крика и неразберихи. Воздух дрожал от брани сержантов, неумелых строевых песен и лязга оружия. Сотни мужчин в своей крестьянской и мещанской одежде — кто в лаптях, кто в стоптанных сапогах — представляли собой жалкое зрелище.

— Как отребье на государеву службу явились! — ревел над ними молодой сержант, упиваясь своей властью.

— Так нам, вашбродь, обмундирование положено… — пискнул кто-то из толпы.

— Обмундирование получите, когда на фронт пойдете! А пока в своём шагать будете, пока подошвы не сотрёте! Равняйсь! Смир-р-рна!

Сапоги вязли в грязи. Плечи толкали друг друга. Неуклюжая масса тел пыталась превратиться в строй. Орочен двигался легко и точно, его тело, привыкшее к охотничьей статике и стремительным броскам, мгновенно усваивало команды. Он был как хищник среди стада.

Строевую подготовку сменяли штыковой бой и рукопашная. Мужики, потея и отдуваясь, неумело мутузили друг друга.

— Давай, Митька, бей его! Чего развалился, как баба на сене? — подначивали из толпы.

— Рубаху порвёшь! Ты штопать будешь? — огрызался тот.

— Чай, не на танцы пришёл! Сам заштопаешь!

Орочену эти игры были скучны. Он укладывал противника на землю одним быстрым, выверенным движением, не тратя лишней энергии.

Но потом началось то, что по-настоящему его заинтересовало — медицина. В палатке полевого лазарета пожилой фельдшер Александров учил их спасать жизни.

— Рана — это ворота для смерти, — говорил он, раскладывая на столе бинты и блестящие инструменты. — И ваша задача — эти ворота захлопнуть.

Он показывал, как очищать рану, как останавливать кровь. Орочен смотрел не отрываясь. Человеческое тело, этот хрупкий механизм из мяса, костей и жил, было ему бесконечно интересно.

— А теперь — шить, — сказал фельдшер, беря в руки изогнутую иглу. Он показал, как делать первый стежок. Стоявший рядом паренёк Филя позеленел и мешком осел на землю.

— Филя, ты чего? Тебя штопать учат, а ты отлыниваешь! — хлопнул его по щекам смешливый Митька.

— Нашатырь ему! — скомандовал фельдшер и, повернувшись к Орочену, кивнул на «раненого» в мертвецкой. — А ты попробуй.

Пальцы Орочена двигались с невероятной точностью. Стежок ложился к стежку — ровно, плотно, красиво. Он видел не рваную ткань, а лишь задачу, требующую решения.

— Молодец, — удивлённо протянул Александров, наблюдая за его работой. — Главное — не терять самообладания. У тебя железные нервы, парень.

На стрельбище он снова был лучшим. Он не просто стрелял — он чувствовал винтовку как продолжение своей воли. После стрельбы, когда остальные кое-как протирали стволы, он тщательно, с любовной методичностью разобрал свою берданку, прочистил каждую деталь и протёр ложе промасленной ветошью.

— Глянь, Митька, он её гладит, словно бабу свою, — хихикнул кто-то за спиной.

Орочен, не поворачиваясь, усмехнулся.

— Винтовку надо любить больше, чем бабу. Баба может предать. Винтовка — жизнь спасёт.

— Ну что, Орочен, — сержант с силой хлопнул его по плечу, и в его голосе слышалось неподдельное уважение. — Как лучшего стрелка, определили тебя в егеря. Покажешь себя в деле — сменишь свою берданку на штуцер. Вещь! Немцы делали, а они толк в оружии знают.

Они покидали Пермь под звуки наспех разученной строевой песни. Фальшивые, молодые голоса пытались перекричать страх и тоску по дому. Получив новенькие, пахнущие сукном шинели и сухой паёк на дорогу, новобранцы погрузились в поезд «Пермь — Москва».

Огромные колёса со скрежетом подчинялись тормозам. Перрон был живым, дышащим существом. Солдаты в новеньких шинелях, с усталыми лицами ждали отправки на юг. Другие, такие же зелёные, как и их вагоны, суетились, проверяя свои вещмешки. В воздухе висел густой запах угольного дыма, махорки и человеческого пота. Орочен стоял чуть в стороне, молчаливый наблюдатель. Он видел всё: страх в глазах безусого паренька, сжимавшего в кармане иконку; показную браваду тех, кто мечтал о георгиевском кресте; застывшую тоску в глазах старого унтера Трофима, для которого эта война была уже не первой.

Раздался пронзительный гудок. Командиры выкрикивали фамилии, сверяясь со списками. Солдаты, толкаясь и матерясь, начали забираться в теплушки. Сердца колотились в унисон со стуком колёс, отбивавших по рельсам свой вечный, безжалостный ритм.

— А дальше как, Трофим Силыч? — спросил тот самый молоденький солдатик, примостившись рядом с унтером.

— А дальше, сынок, на подводах, — ответил Трофим, не глядя на него. — Потом по Дунаю, до самой Янтры. Наш полк в Тырново стоит. А там уж начальство рассудит, кому в пекло, а кому в обозе штаны протирать.

Болгарский город Тырново, зажатый между холмами, гудел, как растревоженный улей. Узкие, мощёные улочки были забиты войсками, скрипучими повозками и вьючными животными. Воздух был другим — пряным, пыльным, наполненным гортанными криками на незнакомом языке и запахами жареного мяса и кислого вина с местного базара. Местные жители — мужчины в широких штанах и женщины в ярких платках — смотрели на русских солдат со смесью надежды и тревоги. Война стояла у их порога.

Трофим Силыч сдал документы в штабной канцелярии, и новобранцев выстроили на площади. Майор Изместьев, сухощавый и подтянутый, с ледяными глазами, обходил строй, распределяя прибывшее пополнение по ротам, словно опытный игрок, тасующий колоду карт, — смешивая неопытных с обстрелянными ветеранами.

Орочена определили в роту, но рекомендательное письмо от его пермского командира требовало личной доставки полковнику Ефремову, начальнику штаба полка.

— Куда прёшь? — дорогу ему преградил дюжий солдат с нашивками дежурного.

— К полковнику Ефремову.

— Ишь ты, какой прыткий! — гаркнул дежурный, упиваясь своей маленькой властью. — Полковник не принимает кого попало!

— Не кричи, я не глухой, — предупредил Орочен. — Я егерь из нового пополнения. Полковник Костомаров просил передать это лично вашему начальству. Он показал запечатанный пакет.

— Давай сюда! Сам передам! — дежурный выхватил письмо и скрылся за дверью.

Через минуту из кабинета донёсся голос полковника: — А кто доставил?

— Егерь, ваше благородие!

— Зови его.

Дежурный выскочил в коридор, но тот уже был пуст. Орочен исчез, растворился в суете штаба.

— Чёрт! — прошипел солдат и, выбежав на крыльцо, заметил удаляющуюся фигуру в серой шинели.

— Стой, егерь! Тебя полковник к себе требует!

Орочен вернулся так же бесшумно, как и исчез.

В кабинете пахло кожей и дорогим табаком. Полковник Ефремов, мужчина средних лет с проницательным взглядом, сидел за столом, на котором была разложена огромная карта Балкан. Он постукивал пальцами по письму.

— Иннокентий Сергеевич пишет, что ты из любого оружия в яблочко бьёшь. Без промаха. Это правда?

— Так точно, ваше благородие. Я охотник. Этим жил.

— Имя у тебя странное… Орочен. Откуда родом?

— С Севера. Из племени эвенов.

Полковник поднял бровь.

— Грамоте обучен? Счёту?

— Обучен. И нескольким языкам.

— Это каким же? — в голосе Ефремова проснулся неподдельный интерес.

— Тунгусский, маньчжурский, бурятский и ещё пара северных диалектов.

— Бесполезный набор, — полковник усмехнулся, но смотрел уже иначе. Не на простого солдата, а на диковинный инструмент.

— Мы на Балканах. Тут турецкий нужен. Впрочем… твои таланты пригодятся. Есть для тебя особое задание. Нам нужен один человек. Ахмед-эфенди. Он у османов топчу-баши. По-нашему — начальник всей артиллерии. Из-за него мы не можем взять Плевну. Возьмёшь его. Живым или мёртвым. В напарники тебе дам Бранко — он все местные языки и тропы знает.

— Ти думаешь, Орочен, коли добре стреляешь, так сразу егерь? — Бранко, его напарник-серб, огромный и шумный, как медведь, похлопал его по спине так, что у того хрустнули кости.

— Ноги у егеря должны быть крепче, чем у коня! Мы всё бегом да через кусты.

Они сидели в арбе, запряжённой волом, которая медленно тащилась по пыльной болгарской дороге. Оба были переодеты в мешковатые шальвары и простые рубахи местных крестьян.

— Я охотник, — усмехнулся Орочен. — В тайге тротуаров нет. А кустов побольше, чем здесь.

— Егерь — это глаза и уши армии, — не унимался Бранко. — Он и «языка» возьмёт, и вызнает, сколько у врага пушек. Треба припремити вылазку.

— Куда едем? — спросил Орочен, оглядывая выжженные солнцем холмы.

— У Плевну. В самое логово Османа-паши. Треба вызнать, сколько там войска, и украсть их Ахмеда-эфенди.

— Без оружия? — Орочен кивнул на пустые руки.

— С оружием крестьянина в Плевну не пустят. Боятся.

— И как мы его брать будем?

— На месте видно будет, — беззаботно махнул рукой Бранко. — Коли битка станется, у турок отнимем. Страшно ти?

— Нет, — ответил Орочен.

Бранко пристально посмотрел на него.

— Знаешь, в августе на Шипке была страшная битка. Много и наших, и ваших полегло. Сулейман-паша на нас огромное войско послал. У Плевне будет так же. Готовься.

У ворот крепости их остановили. Кругом толпились торговцы с обозами, ругаясь с угрюмой охраной.

— Чужих не пускают, — пожаловался им какой-то купец. — Только тех, с кем договор на фураж. Шпионов боятся.

— А кого ещё пускают? — поинтересовался Орочен.

— Каменотёсов. Стены укреплять.

— Сиди, я сам, — сказал Бранко. — Ти белоокий, тебя сразу как шпиона пристрелят.

— Не пристрелят, — усмехнулся Орочен. Он произнёс одно короткое слово, и взгляд Бранко стал пустым и покорным. Серб молча остался в арбе.

Орочен закрыл глаза. Он вспомнил лицо одного из турецких возниц, выезжавших из ворот час назад. Он потянул за невидимую нить, и чужая личина, как маска, легла на его лицо. Воздух вокруг него мерцал и плыл. Когда он открыл глаза, стражник у ворот лениво махнул ему рукой, пропуская внутрь.

Плевна кипела жизнью и смертью. На базарной площади кричали торговцы, а у казарм-кишлы муштровали аскеров. Орочен двигался сквозь толпу бесшумной тенью.

— Эй, Хасан, чего без дела шатаешься? — окликнул его аскер у караула. Личина работала.

— Ищу Ахмеда-эфенди, — ответил Орочен чужим голосом.

— Топчу-баши? Он у западной стены, новые орудия осматривает.

Орочен нашёл его у недостроенного редута. Худой, нервный мужчина в богатом халате яростно спорил с офицерами, тыча пальцем в карту. Орочен подошёл ближе, прячась за грудой камней. Он сосредоточился. Ещё одно заклинание. Это было сложнее. Он не просто наводил морок, он вторгался в чужую плоть. Волна тошноты и головокружения окатила его. Мир на мгновение потемнел, а в груди разлился знакомый ледяной холод — цена магии.

Топчу-баши внезапно побледнел, схватился за живот и, что-то прошипев адъютантам, быстро зашагал в сторону базара, к отхожему месту. Его свита осталась у орудий. Это был шанс.

В вонючем полумраке нужника короткий, точный удар по затылку оборвал стенания Ахмеда-эфенди. Орочен подхватил обмякшее тело, завернул в припасённый заранее ковёр и взвалил на плечо. Вывести его из крепости, перекинув через спину вьючного мула, было делом техники.

Бранко, очнувшийся от морока, ждал его у ворот. Глаза его расширились при виде ноши. — Поехали! Быстро! — бросил Орочен, перегружая ковёр в арбу.

— Како ти сумел его украсть⁈ Это точно он⁈

— Он ходил в нужник, — отрезал Орочен, чувствуя, как силы покидают его. Он привалился к тёплому, пахнущему пылью ковру и провалился в темноту.

— Ох, молодцы! Орлы! — полковник Ефремов сиял. — Из-под носа у турок главного артиллериста утащили, да ещё и с картой! Это по-нашему, по-русски! Без наград не останетесь! А пока — вот. Он выдал им по тугому кошельку с серебром. Выйдя из штаба, Бранко и Орочен переглянулись. Серб расхохотался.

— Ходим у корчму, отпразднуем! — предложил он, но, взглянув на Орочена, нахмурился. — Што с тобой? Ты белый, как полотно.

— Устал.

— Тогда, може, у бордель? Девки там… — подмигнул Бранко.

— Заразу срамную мне ещё не хватало, — пробормотал Орочен. «Испорченный сосуд — яд», — пронеслось у него в голове.

Он добрел до своей койки и рухнул на тюфяк. Тело ломило, а внутри разрасталась пустота, сосущая, голодная пустота. «Где найти? Где найти чистую душу, невинную… иначе я сдохну здесь. На что я надеялся, идиот? Трачу жизненную энергию на что?»

Ночью ему приснилась Варха. Она стояла посреди поля, усеянного трупами, и улыбалась ему. — Ты сгинешь здесь, колдун.

— Чертова ведьма! — он проснулся в холодном поту. За окном брезжил рассвет. Рядом на койке стонал Бранко.

— Зачем столько пить?

Новое наступление на Плевну началось в конце ноября. Боевая задача Орочена и Бранко была простой и жестокой: с дальних позиций выбивать артиллерийскую прислугу и командиров.

— От вас зависят сотни жизней наших солдат, — сказал им полковник.

И Орочен убивал. Холодно, методично, без злости и без жалости. Его штуцер бил без промаха. Он видел в прицел богато одетых офицеров, отдававших приказы, и расчёты, суетившиеся у пушек. Нажимал на спуск. Фигура падала. Он переводил прицел на следующую.

Когда измотанная турецкая армия попыталась прорваться из окружения и сдалась, Орочен спустился на поле боя. Это был ад. Земля была перепахана снарядами и устлана телами. Воздух был тяжёлым от запаха крови и пороха. Дикие, нечеловеческие стоны раненых рвали душу. Боль была почти физической.

— Зачем столько жертв? — спросил он Бранко.

— Османы начали угнетать христиан, убивать мирных, — нахмурился серб. — Россия встала на нашу защиту.

— Защиту… — повторил Орочен, внезапно осознав, что понимает каждое слово серба, как своё. И турецкую брань он понимал тоже.

— Борзо ти учишь языки, — с удивлением заметил Бранко.

— Да, — согласился Орочен. — Языки мне легко даются.

Вернувшись на постой, он долго штопал свой зелёный егерский мундир. — Такая битва была, а на тебе ни царапины, — удивлялся Бранко.

— Мы с тобой удачливы, брат, — ответил Орочен.

Ночью он не мог уснуть от криков, которые всё ещё звучали в ушах. Он пошёл в госпиталь. Лишние руки были нужны. Он помогал санитарам, делал перевязки. И не мог удержаться. Его пальцы касались ран, и он шептал древние слова. Кровь останавливалась. Неглубокие раны затягивались на глазах. Боль утихала. Он спасал их, отдавая последние крупицы своей силы.

Вернувшись под утро, он рухнул на тюфяк, полностью опустошённый. «Ради чего? Ради их веры? Что это за боги, которые допускают такое?»

И вдруг с невыносимой, разрывающей силой ему захотелось домой. В Каллахию. В свой мир, где магия была жизнью, а не проклятием, медленно высасывающим душу в этой чужой, кровавой земле.

— Равняйсь, смирно, — командовали офицеры на плацу.

Полки ожидали награждения. Александр второй наградил своих генералов, участвовавших в битвах на Балканах, Георгиями всех степеней и другими высочайшими наградами. Многие офицеры тоже получили Георгия, а также медали «За храбрость». Не забыли и про солдат.

— Рядовому Орочену… кхм… Эвенову присваивается звание ефрейтора и вручается медаль «За храбрость», — огласил майор Изместьев, а полковник Ефремов нацепил медаль на зеленый мундир Орочена.

— Служу Государю Императору и Отечеству, — гаркнул Орочен.

— Смотри-ка, и фамилию тебе придумал наш полковник, — похлопал его по плечу стоящий рядом Ванька Седов.

— Тихо вы, — шикнул на них унтер, — огрею обоих, не гляну, что герои.

— Куда награды пойдём обмывать? — не унимался Седов.

— Найдём, куда сходить, премий дали, отметить хватит, — обнадежил Митька.

— Орочен, ты что, больной, что ли? Никогда с нами не пьёшь, — поинтересовался Седов.

— Нет, не больной, не люблю я ваше пойло, горькое оно, — отговорился Орочен.

— Шекеру добави, буде сладко, — засмеялся Бранко.

— Ктож самогон с сахаром пьет, только пойло портить, — не выдержал унтер и вступил в обсуждение…

Воздух пах сырой шерстью и щелочным мылом. Орочен встряхнул последнее исподнее и ловко перекинул через веревку. Короткая передышка после Балкан, когда можно было просто стирать, не прислушиваясь к каждому шороху в лесу, казалась чем-то нереальным.

— Орочен! К полковнику! Живо!

Запыхавшийся дежурный выкрикнул это с безопасного расстояния, боясь подойти ближе. Он не смотрел в глаза — его взгляд нервно метался по шрамам на руках егеря, развешивающего бельё с той же отточенной методичностью, с какой он перезаряжал штуцер в бою.

Орочен не обернулся. Лишь на мгновение его пальцы замерли.

— Бегу, — голос прозвучал глухо и спокойно, но дежурный всё равно вздрогнул и поспешил скрыться.

Усмешка тронула лишь уголки губ Орочена. Он подхватил штуцер, прислонённый к столбу. Приклад, отполированный его ладонью до блеска, ощущался в руке реальнее, чем земля под ногами. Оружие было единственной константой в этом чужой для него войне.

Кабинет полковника встретил его запахом дорогого табака и воска. На столе, рядом с картами Кавказа, дымились две чашки с чаем.

— Звали, ваше благородие?

— Проходи, герой, садись.

Полковник, не дожидаясь, пока Орочен сядет, подвинул к нему чашку. Его взгляд был цепким— он не просто предлагал чай, он оценивал. В комнате они были одни.

— На Балканах мы дело сделали, — начал полковник, наблюдая, как Орочен берёт пиалу. — Теперь турки на Кавказе зубы показывают. Весь наш полк туда перебрасывают. Но перед этим государь-император пожаловал нам отпуск. Он сделал паузу.

— Признаться, егерь, таких, как ты, у меня больше нет. А впереди задачи будут… не для всех. Поэтому слушай внимательно. Можешь отправиться в свою Пермь. Но пока доберёшься туда, пока вернёшься к месту новой дислокации — весь отпуск на перекладных и пройдёт. А есть другой вариант. Я еду в столицу по делам службы. Предлагаю тебе со мной. Отдохнёшь, город посмотришь, за счёт казны, разумеется. А оттуда вместе и на Кавказ.

Орочен молча пил обжигающий чай. Предложение было слишком хорошим. Слишком простым. Он уже знал этот узор судьбы: каждый раз, когда ему выпадал шанс, лёгкий путь, подарок фортуны — это была лишь приманка в капкан, который захлопывался чуть позже, отбирая гораздо больше, чем давал. Странная тоска, его вечная спутница в этом мире, сжалась в груди холодным комком. Ещё один проблеск света перед неизбежным провалом.

Он медленно поставил пустую пиалу на стол. Звук фарфора о дерево показался оглушительно громким. Взглянув прямо в глаза полковнику, он увидел там не только добрую заботу, но и холодный расчёт. Он был нужен. Не как человек, а как инструмент.

— Я согласен, ваше благородие.

— Вот и славно, — кивнул полковник, и в его глазах блеснуло удовлетворение. — Тогда собирайся в дорогу, егерь. Столица ждать не любит.