Глава 15 · В столице

Темное зеркало Невы отражало не его лицо, а маску — обветренную личину старого эвенского воина, которую он нацепил, чтобы выжить на этой проклятой земле. Человеческое тело, этот хрупкий сосуд, старело. Каждая искра магии, вырванная заклинаниями из этого мира, отзывалась в нём тлеющим углём, сжигая отпущенные годы. Он, Орочен, великий колдун из Каллахии, где ценилась лишь абсолютная сила, был здесь никем. Старый солдат с бесполезной медалью «За храбрость». В этом городе правили не сила и воля, а звон монет и скрип родословных грамот.

Проклятье сорвалось с его губ беззвучным шипением. Там, дома, он был бы первым после вождя — отца Эльги, чью душу он жаждал заполучить, чтобы обрести вечность. Здесь же приходилось унизительно искать не славы, а нового реципиента и трех девиц для кровавого ритуала.

«Думал, война станет легкой охотой, не вышло, — злоба подкатывала к горлу.— Может дворянчика в реципиенты выбрать? Но дворянские сынки прячутся за свитой, а сила… сила на исходе».

Зима в Петербурге была гнилой. Крупные, влажные хлопья снега лениво падали в уличную грязь, превращаясь в чавкающую кашу. Иван Сомов спешил на завод, чувствуя, как ледяная жижа просачивается сквозь швы кирзовых сапог, на которые он копил два месяца. Мысль о тепле барака была единственным утешением.

— Постой, парень. Пособи.

Голос был старческий, скрипучий. Иван обернулся. У стены, съежившись от сырости, стоял старик в ветхой шинели.

— Некогда, отец. На завод спешу. Мастер голову снимет.

— Десять рублей, — старик разжал кулак, и в его ладони тускло блеснула монета.

Сердце Ивана екнуло. Десять рублей! Месячное жалованье. Штраф за опоздание — три рубля. Прибыток очевиден.

— Чего надобно? — он шагнул ближе, уже не чувствуя холода.

— Стол у плотника заказал. Тяжелый, одному не донесть.

Они шли по грязным переулкам. Колдун уже тянул к разуму парня тонкие, ледяные нити.

— Один маешься, парень? — спросил он, изучая будущего носителя.

— Один, — буркнул Иван. — Родители год как в сырой земле.

— А из пожитков что?

— Пашпорт да рабочий билет, — усмехнулся парень своей нищете.

Сознание Ивана, хрупкое, как яичная скорлупа, треснуло под ментальным натиском. Последнее, что он увидел, войдя в смрадный лабаз, были три фигуры на лавках. Три девичьих тела, на грани жизни и смерти. Он не успел ни удивиться, ни испугаться. Тьма накрыла его, и он мешком осел на грязный пол.

Новое тело было молодым, жилистым и воняло чужим потом. «Ноги промокли», — с отвращением подумал Орочен и похромал в барак. В обшарпанном чемодане под кроватью нашлось сменное белье и паспорт на имя Ивана Сомова. Рабочий билет он брезгливо оставил на столе.

В помывочной он с наслаждением обливался ледяной водой из бадьи. Холод пробирал до костей, смывая не только грязь, но и остатки чужой личности. Он — это он. Теперь Иван.

Навстречу из барака брели уставшие мужики из ночной смены.

— Гляди, Ванька проспал! Ну, влетит тебе от Григорича! — скалились они. Колдун молча кивнул, играя роль, и выскользнул на улицу.

Нужны были деньги. В Каллахии воровство — позор для сильного. Но грабить отбросы этого мира… в этом была своя ирония. Он держал путь в Офицерскую слободу — гнойник на теле столицы, приют для бродяг, воров и убийц.

Воздух здесь был густым от смрада нищеты, дешёвого пойла и безнадёжности. Из-за угла ему навстречу шагнул щербатый мужик, поигрывая ножом.

— Заблудился, заводской? — просипел он, разглядывая мозолистые руки и скудную одежду Ивана. — Аль турнули за пьянку?

Орочен огляделся. Идеальное место. Полумрак, кривые улочки. Он перехватил тончайшие нити, управляющие чужой плотью.

— Где тут пожрать можно? — спросил он ровным голосом.

— Деньжата есть? Ну, пошли, покажу, — ухмыльнулся щербатый и, заведя его за угол, приставил нож к горлу.

Орочен усмехнулся. Рука с ножом, которую щербатый сжимал изо всех сил, вдруг перестала подчиняться. Она дернулась, двигаясь против воли владельца, и лезвие резко полоснуло по собственному горлу. Хлынула горячая кровь. Обыскав остывающее тело, Орочен нашёл несколько монет. Негусто.

В харчевне, которую нашел по запаху, он заказал щей и каши. На предложение полового взять водки ответил честно: — Не берет меня ваша муть.

Пока ел, он уже не думал о голоде. Он слушал. Не разговоры, а биение этого места, его тёмные потоки. Расплатившись, он вышел на улицу, шепча заклинание поиска. Воздух вокруг дрогнул, и невидимый след потянулся к самому крепкому дому на улице, уходя под землю. Общак.

— А ну, пошёл отсюда, убогий! — шикнул на него бородатый детина, поднимая с земли булыжник. — Тут не подают, вали, пока… Слова застряли у него в глотке. Рука с камнем, налившись свинцом, со всей дури обрушилась на собственный висок.

Орочен перешагнул через тело и обошел дом. Замок на задней двери щелкнул от бессловесного приказа. Внутри, за одной дверью, на полатях храпели четверо. Запах перегара был почти осязаем. За другой дверью, при свете свечи, сидел патлатый мужик.

— Сенька, ты? — спросил он, но тут же осёкся, встретившись взглядом с колдуном. Орочен шевельнул губами, и мужик застыл на лавке, как приклеенный, лишь дико вращая глазами.

В углу комнаты виднелся люк подпола. Осмотрев его, Орочен заметил сторожок ловушки. Нажав, он услышал тихий щелчок. Но, спускаясь, всё же зацепил ногой пустой ящик. Грохот эхом разнесся по дому. Колдун нырнул в подпол и захлопнул за собой крышку, заперев её на крюк. Сверху тут же раздался топот.

— Гришка, тварь, ты что ж расселся⁈ Вора пропустил! — орал проснувшийся главарь. Он дернул люк, но тот не поддался.

— А, сам себя запер! Сдохнешь там с голоду, крыса!

— Посмотрим, — рассмеялся колдун в темноте. Высеченная магией искра зажгла огарок свечи. В тяжелом сундуке лежали деньги и золото. Он высыпал из мешка гнилую картошку и набил его монетами и слитками, не трогая украшения — слишком заметно.

Прошептав заклинание невидимости, он приоткрыл люк. В щель тут же ударил самострел.

— Выходи, падаль! — ревел главарь. — Прирежем быстро, клянусь!

Люк захлопнулся. Главарь, растолкав своих, приказал им лезть вниз.

— Митька, давай ты!

— Темно, не видать ни черта! Дайте огня! — донеслось из подпола.

— Погодь… тут нет никого!

— Как нет⁈ — загомонили мужики и полезли следом.

В тот момент, когда все пятеро, толкаясь, оказались в тесном подполье, тяжелый люк с грохотом захлопнулся. Засов с той стороны с лязгом встал на место. Главарь в ужасе понял, что его заклинило.

— Что за чертовщина⁈ — взвыл он. И тогда в головах у всех пятерых запертых воров прозвучал тихий, спокойный голос: — Ты собирался уморить меня голодом. Будь по-твоему.

Снаружи громко хлопнула входная дверь. А из-под земли ещё долго доносилась отчаянная, бессильная брань.

Выбравшись из гнилого чрева Офицерской слободы, Орочен подозвал извозчика. Мешок с воровским общаком тяжело давил на плечо, но это была приятная тяжесть.

— На Пискарёвку, — бросил он, забираясь в пролётку.

У окраины деревни он велел кучеру ждать, сославшись на свояка, которому нёс «картошку». Огородами, где стылая земля пахла прелой ботвой, он вышел к роще. Его взгляд не просто искал укромное место — он сканировал жизненную силу деревьев. Выбор пал на могучую липу, чей ствол гудел от скрытой мощи. Не просто тайник, а живая стража. Он опустил мешок в глубокую расщелину между корней, покрыв его мхом и палой листвой, и неслышно вернулся.

— Куды теперь? — лениво спросил извозчик, уже не ожидая щедрой платы от оборванца.

— В лучший доходный дом, что есть в этом городе.

— Так это к Смирнову, на Невский, 45. Только… — кучер осекся, не решаясь усомниться в платежеспособности странного пассажира.

— Туда, — отрезал Орочен.

У ворот доходного дома его встретил дворник Еремей, смерив взглядом, в котором читалось всё презрение сытого человека.

— Комнату ищу.

— Дешевле пятнадцати рублев нету. Пашпорт давай, — буркнул Еремей и, не дожидаясь ответа, пошел будить хозяина.

Вернулся он с кислой миной.

— Хозяин велел поселить тебя в мансарде. Деньги вперёд.

— Мне нужна комната с удобствами, — сказал Орочен. Еремей фыркнул.

— С удобствами? Работяга? Такая сорок рублей стоит. Сказал бы сразу, что шуткуешь. Орочен молча вынул из-за пазухи несколько смятых купюр, отсчитал сорок рублей и протянул дворнику. Тот опешил, недоверчиво пересчитал деньги и, поджав губы, повел его по лестнице.

На следующий день Орочен отправился на Невский. Отражение в витринах показывало ему не колдуна, а забитого рабочего в чужой, плохо сидящей одежде. Взгляды прохожих — смесь жалости и брезгливости — жгли кожу. Он вошёл в самый дорогой магазин мужской одежды.

— Сударь, вы ошиблись дверью, — прошипел навстречу элегантный приказчик. — Мусор у нас выносят через чёрный ход. Орочен проигнорировал его, будто тот был не более чем предметом мебели. Он подошёл к вешалке, снял тяжелый шерстяной сюртук и шёлковую сорочку. — Это не для вас, — приказчик преградил ему путь в примерочную. — Вы даже цену не сможете прочесть.

Холодное бешенство поднялось в груди колдуна. Один шепот, одно движение воли — и этот щенок захлебнётся собственным языком. Но нет. Нельзя. Этот мир требовал иной магии — магии денег. Он молча, с пугающей силой отодвинул приказчика в сторону и скрылся за бархатной шторой.

Вышел он другим человеком. Идеально скроенный костюм, белоснежная сорочка, блеск новых итальянских туфель. Даже осанка изменилась. В зеркале он увидел не Ивана Сомова, а барина. Надменный и безупречный. Он подошёл к прилавку, где уже собрались другие продавцы, предвкушая скандал.

— Сколько?

— Девяносто семь рублей, — с ядовитой усмешкой выдавил приказчик. Орочен небрежно бросил на прилавок золотой десятирублевик и несколько крупных ассигнаций. Сверху положил ещё десять.

— Это за ваше молчание.

Вернувшись в доходный дом, он с наслаждением наблюдал, как изменилось лицо Еремея. Дворник согнулся в три погибели.

— Чем могу служить, ваше благородие? Покои прибрать? Самоварчик поставить?

— Ты, Еремей, — почти ласково сказал Орочен, глядя ему прямо в глаза. — Не хотел сдавать мне комнату с удобствами. А я, видишь ли, к ним привык. Дворник побледнел и попятился.

— Рядовой Предков! Ко мне! — Голос полковника Ефремова был резок. — Живо в казармы. Найти егеря Орочена. Передай: в дорогу.

— Слушаюсь, ваше благородие!

Запыхавшийся дежурный ворвался в расположение егерского полка. Но вместо привычного шума он наткнулся на допрос и суровое лицо пристава. — Братцы, где егерь Орочен? Его полковник ждёт. Старый унтер-офицер, стоявший у окна, медленно перекрестился.

— Отбегался твой егерь. Господь его теперь к себе призывает.

— Что это значит? — не понял дежурный.

Пристав шагнул к нему. — А вы кто будете?

— Дежурный по штабу, рядовой Предков. От полковника Ефремова. За егерем послан. На Кавказ…

— Передай его благородию, — отчеканил пристав, — что егерь Орочен найден мёртвым. На складе купца Сапожникова. И с ним ещё три девицы. Предков вылетел из казармы, не чувствуя под собой ног. Он ворвался в кабинет полковника без стука.

— Ваше благородие… Орочен…

— Что Орочен? Нашёл? — нетерпеливо спросил Ефремов.

— Никак нет. Убит он, ваше благородие.

Полковник вскочил, опрокинув чернильницу. — Что за чушь ты несёшь⁈ Этот человек Плевну прошёл без единой царапины! Кто⁈

— Пристав сказал… жертвоприношение какое-то…

В кабинете полицмейстера Никитина пахло дорогим коньяком.

— Алексей Владимирович, дело престранное, — говорил Никитин, наливая полковнику рюмку. — Никакого ограбления. Медаль на месте, деньги в кармане. Всё указывает на ритуал. Будто сатанисты какие-то в городе завелись.

— Сатанисты… — Ефремов залпом выпил. Коньяк обжёг горло. — Зря я его в столицу потянул. Отправил бы в его Пермь, может, и жив бы остался. — Не казни себя, полковник, — вздохнул полицмейстер. — Смерть — она сама выбирает. Мы тут бессильны.

Ефремов вышел на крыльцо. Влажный, промозглый воздух Петербурга пробирал до костей. Он смотрел на суетливый, спешащий по своим делам город, и впервые за всю свою долгую службу почувствовал настоящий, иррациональный страх. Война, которую он знал, была честной. Пуля, штык, сабля. А здесь, в сердце империи, завелся враг, которого не взять ни штурмом, ни картечью. Враг, который убивает шёпотом.

Офицерская слобода гудела потревоженным ульем. Новость о пропавшем общаке разнеслась быстрее чумы, и теперь ночь сочилась липким страхом и жаждой мести. Стаи карманников, нищих и прочего сброда, для которых воровской закон был единственной правдой, рыскали по стылым улицам. Их волчьи глаза впивались в каждого встречного, пытаясь выцепить в толпе ту самую крысу.

В прокуренной каморке, под тусклым светом сальной свечи, главарь сверлил взглядом своих подельников. Воздух был удушающим от запаха махорки и дешевого самогона.

— Ну? — одно это слово, брошенное глухим рыком, заставило всех вжаться в лавки.

— Дознались, Силантий, — торопливо заговорил один из воров, — на Путиловском заводе рабочий, Иван Сомов, пропал. Утром вышел из барака — и как в воду канул. По приметам — вылитый тот наглец.

— И где он сейчас? В бараке своем дожидается, пока мы ему на шею петлю накинем?

— Так не появлялся он боле…

— И не появится! — Силантий ударил костяшками пальцев по столу. Звук получился сухим, как треск ломающейся кости. — Что ему в бараке с нашим хабаром делать? Он теперь барин! Искать мещанина в дорогом платье! По трактирам, по модным салонам, по всем сукам продажным! Извозчиков трясите, как груши! Всему вас, чертей, учить надо!

Гришка-цыган, чьи патлы до сих пор хранили память о заклятии колдуна, припечатавшего его к лавке, не выдержал.

— Город кровью умоется, пока мы его не найдем! — прорычал он.

Петька-дрын — тощий, длинный, с лицом острым, как заточка, — получил приказ от самого Силантия. Его скользкий взгляд уже нашел нужного человека в душном трактирном полумраке. Старый извозчик, промокший и продрогший, изливал душу случайному собутыльнику, которым умело прикинулся Петька.

— … отвозил я одного из Офицерской, — бормотал извозчик, прихлебывая сивуху. — Чернявый, чуб приметный, а глазищи — как два угля. А вот куда вёз, убей — не помню.

— Пьян был, что ли? — поинтересовался Петька, подливая старику еще.

— В том-то и дело! Трезвый, как стеклышко! Вот те крест!

— Бога не гневи, отец. Негоже им грехи свои прикрывать.

Петька придвинулся ближе, его голос стал змеиным шепотом. — А может, он тебе на чай не медяками отсыпал? Может, золотишком горстку бросил? За молчание. Глаза извозчика забегали.

— Кабы так, сидел бы я тут, в этой дыре? Нашел бы заведение почище! Петька-дрын медленно накрыл своей ладонью мозолистую руку старика. Улыбка его была страшнее оскала. — Если вспомнил что, говори сейчас. А коли набрехал… то я тебя и в этой дыре найду. И тогда уже пить ты не сможешь. Никогда.