Глава 16 · Кавказ

Кабинет начальника Департамента, господина Давыдова, дышал властью и холодным недовольством. Пётр Людвигович смотрел на стоящего перед ним полицмейстера Никитина так, словно тот был досадной помехой.

— Объяснитесь, Иван Андреевич, — голос Давыдова резал без ножа. — В моем городе бандиты ищут убийцу и вора шибче, чем полиция. Как это понимать?

— Ваше превосходительство, мы с преступным миром по разные стороны баррикад, — начал было оправдываться Никитин. — Они не станут делиться с нами сведениями. Это… против их понятий.

Давыдов усмехнулся, но глаза его остались ледяными. — Против понятий? А вот барон Медякин всего за пару дней выяснил и про общак, и про Ивана Сомова. Полковник Ефремов, командующий егерями, подтверждает: его лучшего стрелка, Орочена, и трех девиц убили на складе купца Сапожникова. И там видели этого Сомова. А вы, Иван Андреевич, пьете чай и ссылаетесь на «понятия».

— Барон Медякин? — Никитин нахмурился, тщетно перебирая в памяти фамилии известных приставов. — Не припомню такого в наших рядах.

— Еще бы, — с нескрываемой гордостью произнес Давыдов. — Это мой племянник, Сергей. Сын покойной сестры. Ему всего восемнадцать, а хватки больше, чем у всего вашего околотка. Переоделся рабочим, прошелся по всем кабакам, прикинулся своим. И вот результат.

Давыдов откинулся в кресле, вынося вердикт. — У вас, Иван Андреевич, есть право нанимать консультантов. Вот вам мой приказ и мой совет: используйте его. А теперь, будьте любезны, найдите мне Сомова. Живым или мертвым.

Мысль о Кавказе казалась спасительной. Война с турками — идеальное место, чтобы затеряться. Одна проблема — полковник Ефремов, который жаждал крови убийцы своего лучшего егеря.

Туманный рассвет Петербурга стал для колдуна занавесом, за которым он оставлял погоню. В пролетку запрыгнул уже не беглый рабочий Иван Сомов, а модный франт с новеньким саквояжем, набитым деньгами. Поезд на Москву ушел по расписанию, унося его прочь от бандитов и полиции. Всю дорогу колдун притворялся спящим, но уши жадно ловили обрывки разговоров. Главная новость гремела во всех вагонах: война окончена. 3 марта в Сан-Стефано подписан мир. Бабы крестились, мужики спорили о генеральских наградах. А для него это означало одно — путь на Кавказ стал куда опаснее.

Москва встретила его не питерской слякотью, а мартовским солнцем и звоном колоколов. Теперь он по-настоящему ощущал всю прелесть и проклятие новой человеческой оболочки. Тело Ивана Сомова отличалось от вождя племени эвенов Харгына. Но хуже всего были эмоции, которые он перенял от прежнего владельца тела — молодого, полного жизни мужчины.

Это ударило по нему на рынке, среди запахов моченых яблок и прелой соломы. Она шла между рядами, и подол ее цветастой юбки колыхался в такт бедрам. Аннушка. Он не знал ее имени, но мысль о нем сама родилась в голове. И вместе с мыслью пришло желание, острое, почти болезненное, отозвавшееся напряжением в паху. Желание не просто обладать ее телом.

«Проклятая человеческая оболочка, надо было попасть в этого похотливог», — выругался он про себя, когда к девушке подскочил чисто выбритый парень и, широко улыбаясь, взял ее под руку. Они ушли, смеясь, а колдун остался один, чувствуя себя до смешного обманутым. Невезение.

Гостиница, пропахшая воском и дорожной пылью, приняла его без лишних вопросов, забрав пять рублей и оставив в покое. Два дня он бродил по городу, растворяясь в толпе и постоянно ощущая себя мишенью.

На Тушинском вокзале снова царила суета. Поезд на Ростов-на-Дону подавали только через час. Колдун смотрел на военных в зеленых вагонах, на дам в пышных платьях, на искалеченных солдат, возвращавшихся домой. Мир подписан, а война продолжается в стычках на границе и в душах этих людей. Он вспомнил битву при Плевне, грохот орудий и запах крови. «Интересно, — пронзила его мысль, — чем сейчас занят Бранко?»

С легким металлическим звоном, на платформу выкатился долгожданный поезд. На локомотиве, с гордой грозной позой в форменном мундире, дежурил машинист, готовясь к отправлению. Проводники с красными повязками на рукавах уверенно маневрировали среди толпы, проверяя билеты и помогая пассажирам поднять багаж. В это время колокол прозвонил, предупреждая о скором отправлении.

— Внимание! Поезд отправляется на станцию Ростов на Дону! — раздался звучный голос через громкоговоритель. Публика оживилась. Когда поезд медленно начал двигаться, с перрона послышались прощальные возгласы. Провожающие махали руками. Вокруг царили крик, слезы, ругань носильщиков. Постепенно скорость поезда увеличилась. Колдун по привычке закрыл глаза, разговаривать ни с кем не хотелось. Город с целебными источниками, значит в нем есть госпитали и больницы, а после войны покалеченных и инвалидов много, им всем будет нужна помощь, — задумался колдун. Скажусь фельдшером.

— Сударыня, приглашаю вас в вагон-ресторан, ибо мешаем некоторым почивать, — произнес тучный сосед по купе, приглашая соседку на чаепитие. Соседи удалились. Колдун открыл глаза и стал наблюдать в окно, там мелькали здания, окрашенные в серые и желтые тона, с отголосками зимнего холода, еще обладающего властью над природой. В марте в Москве все еще частенько царила прохлада, а снег вдоль путей не спешил таять. Постепенно поезд покинул городской пейзаж, и природа начала меняться. За окном показались деревья, которые начали отдавать свои зимние наряды, обнажая сухие ветви. По мере приближения к Ростову, погода становилась все более мягкой.

— Дашенька, вы не думайте, я человек степенный, не бедный, — хвастался тучный мужик. Дашенька мельком посмотрела в сторону неразговорчивого пассажира. Тучного соседа покоробило от такого небрежения к его статусу.

— А вы из благородных? — посмотрела она на колдуна.

— С чего бы благородию с простыми людишками ехать. Я хоть и не благородие, зато богат, да-с, купец 2-й гильдии, Семен Матвеевич, — продолжал хвастаться тучный сосед.

Даша не сводила с колдуна глаз.

— Извините, сударыня, горлом болен, — сказал нарочито хриплым голосом колдун.

— Ах, как печально, вы больны, от того и так молчаливы, — посетовала девушка.

— Заразы нам еще тут не хватало, — буркнул купец, но от парня отстал.

— Вы наверное на воды, лечиться? — не отставала девушка.

Колдун кивнул.

В окнах поезда ярко светило солнце, а теплый ветер доносил запах распускающихся цветов и свежей зелени. Наконец, приезд в Ростов-на-Дону. Когда поезд подъезжал к вокзалу, вокруг него царила весна. Долгий путь закончился, Колдун откинулся на спинку сидения и размял затекшие от сидения ноги. Вышел на перрон вслед за всеми приехавшими, огляделся. Увидел городового с седыми пышными усами, усмехнулся, — Их что, всех по наличию пышной растительности на лице выбирают?

— Уважаемый, подскажите, как добраться до Пятигорска, — поинтересовался колдун.

— За зданием вокзала возничие стоят, у них сговоришься до Пятигорска.

— Благодарствую.

Как оказалось, железная дорога в этом городе заканчивалась, и пришлось раскошелиться, чтобы нанять карету.

— Сударь, я бы рекомендовал вам нанять казаков, иначе по дороге могут напасть непримиримые или бандиты какие, — посоветовал извозчик.

Колдун усмехнулся,

— Пусть попробуют.

— Однако, смелый Вы, сударь. Позвольте спросить, возьмете ли Вы меня с собой? — высказал свои опасения подошедший мужчина. Им оказался отставной капитан, ехавший на воды поправить здоровье. Он чуть прихрамывал на правую ногу. Орочен оглядел его внимательно, настоящий служивый, и только хотел отказать ему, как возничий влез в разговор.

— От чего ж не взять, возьмем, ваше благородие, и плата будет дешевле, и вдвоем не так опасно ехать. Глядишь и отобьемся от бандитов, — размышлял вслух извозчик.

— И как часто у вас на тракте происходят нападения? — поинтересовался капитан.

— Бывает, — отговорился извозчик.

Колдун был против, но промолчал, спорить с извозчиком не стал. Он обдумывал ситуацию, что если нападут, придется применять заклинания, а светиться среди благородных "чудом' не хотелось. Он конечно приобрел в дорогу кольт с патронами и даже хорошо из него стрелял. Но если бандиты будут с винтовками, это усложнит ситуацию, ведь пуля из винтовки летит дальше, чем из пистолета. И рядом едет военный, который знает об оружии все. И если бандиты засядут с винтовками на расстоянии выстрела пули, то из пистолета их будет просто не достать.

— Я смотрю вы путешествуете налегке, с одним чемоданом, — удивился капитан багажу соседа. — Чем вы занимаетесь? Вы из благородных? Одеты вполне прилично.

Капитан продолжал сыпать вопросами. Колдун отговаривался нехотя. Мол тоже был на Балканах. Мещанин. Выучился на фельдшера, но вот по дороге чемодан, где лежал диплом, стащили, поэтому и вещей мало. Хорошо, что паспорт был в нагрудном кармане, уберег.

— Ничего страшного, у местных портных костюм построите, а диплом жалко, — посочувствовал капитан.

Несмотря на опасения, ехали без происшествий. Через горные перевалы они добрались до Пятигорска еще до рассвета седьмого дня. И только в гостинице он расслабился. Колдун ожидал погони, но её не случилось. Значит, бандиты либо забудут о нём, либо появятся уже на месте в Пятигорске. Расположившись в комнате, прочитав заклинание невидимости для чемоданчика, колдун спустился в харчевню позавтракать. Время было раннее, народу было мало. Заказав яичницу и чай с пирогами он огляделся. За соседним столом переговаривались двое мужчин.

— Да, врачей катастрофически не хватает. Представляете, Силантий Палыч, мне раненый фельдшер в госпитале помогает на операциях. Сам еле от ранения отошел, а туда же. А Михаил Алексеевич сбежал, не выдержал нагрузки, — жаловался седовласый, хорошо одетый мужчина.

— Что ж вы хотите, Михал Алексеевич из княжеского рода, — ответил Силантий Палыч. — Я вообще удивлён, что он не ведёт частную практику в столице, а раненых лечит в нашем госпитале.

Колдун задумался:

— Отличная возможность. Я мог бы устроиться в госпиталь. Еще в Перми, в учебном лагере, интересовался практической медициной, да и на Балканах в госпитале раненым помогал. В Каллахии целители лечили людей магией, заговорами и травами, а в этом не магическом мире медицина более развита. Решено, надо освоить её на практике.

После завтрака он подошел к заканчивающей трапезничать парочке.

— Позвольте мне представиться, господа, — начал он. — Я Иван Сомов. Во время войны на Балканах служил в военном госпитале. Возможно, смогу быть вам полезен?

— Голубчик, да Вас нам сами боги послали! Как же хорошо, не правда ли, Силантий Палыч? — обрадовался седовласый господин.

Петька-дрын сидел на сходняке мрачнее тучи:

— Упустили.

— Что значит упустили, — грохнул кулаком об стол главарь.

— Дворник сказывал, он на Кавказ укатил.

— Куда? — влез в разговор Гришка — цыган.

— Не сказывал, — опустил голову Петька.

— Дозволь я туда съезжу, Силантий? — спросил Гришка главаря.

— Куда туда? — разозлился главарь.

— На Кавказ, — не понял вопроса Гришка.

— В Дербент, в Тифлис, в Пятигорск? Куда собрался ехать? Кавказ большой. Ты мне здесь нужен, цыган, — ответил ему главарь. — Когда он в столицу вернется, тогда и поквитаемся.

— А если он не вернется? Что, все так и оставим, не отомстим? — удивился Гришка.

— В Пятигорск на воды едет один мой знакомый граф, он мне должен, вот он все и проверит, — закончил сходняк главарь.

Пятигорск жил двойной жизнью. На поверхности — идиллия курорта: смех в парках, блеск минеральных вод, дамы с кружевными зонтиками. Но под этой обманчивой безмятежностью скрывался другой город — город-госпиталь, пропахший карболкой и болью. Сюда стекались искалеченные войной, и стены госпиталя гудели от стонов и солдатских баек.

Именно здесь колдун, назвавшийся сегодня Иваном Сомовым, проходил свое главное испытание. Главврач Силантий Палыч, посетовав на отсутствие диплома, передал его в руки Владимира Тимофеевича — седовласого хирурга с глазами, которые, казалось, видели не только плоть, но и душу.

— Что скажете, Иван Васильевич? — Владимир Тимофеевич указал на рваный шрам на предплечье молодого солдата. Иван, не прибегая к магии, увидел картину целиком.

— Рана чистая, но не до конца. Ее зашили наспех, в полевых условиях. Остановили кровь, но проглядели мелочь.

— Какую же мелочь?

Он не спрашивал, он экзаменовал. Иван легко надавил на точку чуть ниже шрама. Солдат дернулся.

— Вот эту. Осколок. Он слишком мал, чтобы вызвать нагноение, к тому же был раскален порохом, почти стерилен. Но он здесь, и он причиняет боль. Владимир Тимофеевич молча смотрел на Ивана несколько долгих секунд. — Марья Ивановна, готовьте операционную, — наконец произнес он, не сводя с Ивана испытывающего взгляда. — Посмотрим, чего стоят ваши руки, Иван Васильевич.

В операционной пахло спиртом.

— Всего двадцать четыре годочка, — прошептала медсестра. — Не хотелось бы, чтобы без руки остался…

— Не каркайте, Марья Ивановна, — оборвал ее хирург. — У нас новый доктор. Он, видите ли, чует осколки пальцами.

Иван проигнорировал колкость. Он взял скальпель. Мир сузился до небольшого участка кожи. Легкий, точный надрез. Пинцет нырнул в рану и тут же вынырнул, сжимая крохотный, зачерненный кусочек металла. Один стежок. Пятнадцать минут.

— Перевязывайте, — бросил он сестре. Владимир Тимофеевич молча взял пинцетом осколок, поднес к свету.

— Феноменально, — пробормотал он, скорее для себя, чем для Ивана. — Как?

— Я же говорил, надавил — он дернулся, — ответил колдун, чувствуя, как по спине струится холодный пот. Ложь давалась ему все легче.

— Что ж… — хирург бросил осколок на поднос. — Следующий. Спайка кишечника. Справитесь, ясновидящий вы наш?

— Справлюсь.

Вторая операция была адом. Бледный, как полотно, солдатик на столе спал под действием хлороформа. Иван резал, сшивал, командовал, отдавая приказы седовласому хирургу, который теперь беспрекословно ассистировал. Но на этот раз одной лишь ловкости рук было мало.

Он чувствовал, как жизненная сила утекает из него, превращаясь в невидимые нити, что поддерживали угасающий пульс пациента, направляли иглу, сшивающую тонкие стенки кишки, и останавливали внутреннее кровотечение. Снаружи это выглядело как гениальная хирургия. Изнутри — как медленное самоубийство.

Когда последний шов был наложен, он едва не рухнул на пол.

— Видать, и вправду руку на Балканах набили, — голос Владимира Тимофеевича был уже не колким, а изумленным. — Но вы вымотаны, Иван Васильевич. Идите, отдохните.

Он рухнул на диван в ординаторской, тело было чужим. Это была не просто усталость. Это было истощение самой его сути.

— Чаю вам принести? — участливо спросила Марья Ивановна, ставя на стол поднос с чашкой и вазочкой кизилового варенья. — Наши пациенты вам так благодарны. Вы им мечту дарите… на жизнь.

Мечту. Он усмехнулся про себя. Он дарил им жизнь, расплачиваясь своей собственной. Каждый спасенный солдат старил его человеческую оболочку на несколько дней. При таких темпах он превратится в дряхлого старика за пару лет.

«Больше никогда, — поклялся он себе, глядя на свои дрожащие руки. — Никогда не вселяться в простолюдина. В следующий раз — только в благородного, чье тело холили и лелеяли поколениями».

Мысль была холодной и чужой, но в то же время пугающе своей. Разве раньше его волновал социальный статус? Он, переживший эпохи, вдруг начал думать, как мелкий дворянчик, которого не принимают в свой круг.

«Я очеловечиваюсь», — с холодком осознал он. Почти полвека в этом мире, снова в новом теле… Привык. Смирился. Ведь пути назад в Каллахию нет. А значит, надо жить здесь. И выживать. Любой ценой.

— Что думаете, Иван Трофимович? — осведомился главврач.

— Он точно оперировал ранее, он делает это весьма профессионально. Без практики такого скорого и точного исполнения операций не достигнуть, — ответствовал седовласый доктор.

— В таком случае распределяйте пациентов: вы будете вести своих, а Иван Васильевич — своих. И да, я напишу Николаю Ивановичу Пирогову, что был главным врачом при госпитале на Балканах, хочу получить от него отзыв о фельдшере Иване Сомове, — решил главврач.

— Хорошо, Силантий Палыч, так и поступим, — согласился седовласый доктор.

Старый доктор возвратился в ординаторскую.

— Ну вот что, Иван Васильевич, давайте разделим пациентов. В первое время я поручу вам самые простые случаи, всё-таки вы не врач, а фельдшер. И если будут какие вопросы касательно диагнозов, обращайтесь, не стесняйтесь.

— Благодарю, Владимир Тимофеевич.

— И ещё подберем вам операционную сестру. Дело в том, что я давно работаю с Марьей Ивановной, привык знаете ли к ней, прошу понять меня. Иван кивнул.

За право работать с новым доктором сестры затеяли спор.

— Я в госпитале дольше всех и опытнее, так что не надейся, что он выберет тебя, — упрекала Настасья новенькую.

— Зато я моложе и красивее тебя, — не осталась в долгу Ольга.

Утром Владимир Тимофеевич вызвал медсестер и представил их Ивану.

— Ну что, голубчик, определились? Я бы, однако, рекомендовал Настасью Ивановну, её опыт более обширен.

— Что это с вами, голубушка? Как вы могли явиться на работу в таком виде. Смените передник незамедлительно.

У Ольги навернулись слезы на глаза.

— Я выбираю её, — указал Иван на заплаканную медсестру.

— Это просто ревность девушек так проявляет себя, — улыбнулся он Ольге.

Старый доктор недобро посмотрел на остальных:

— Кто осмелился? Что себе позволяете, дамы? Вы находитесь в госпитале, а не в борделе.

— Чем это вам передник испачкали? — спросил Иван.

— Марганцевокислым калием, теперь не отстирается. Придется шить новый, — ответила Ольга, успокаиваясь. — И спасибо вам, доктор. А как вы узнали, что это дело рук сестер?

— У Настасьи было слишком довольное лицо.

— Так это она, вот тварь, — прошипела Ольга.

Иван рассмеялся. Ему понравилась эта молодая, симпатичная сестра. А опыт она быстро приобретет.

— Доктор, умоляю вас, помогите. Что же это такое, война окончена, а турки всё ещё сеют смятение среди непримиримых. На купца Перевощикова утром на тракте напали. Обоз пострадал, охрана перебита, Семена Матвеича еле живого привез. Заплатим, сколько скажете, не поскупимся. Только спасите, ради бога, ведь детки у него малые, сиротами останутся, — выл немолодой бородатый мужик в приемном покое.

— А где их матушка? — спросил Иван, узнав купца из купе, который подбивал клинья к Дашеньке.

— Так в прошлом году в родах умерла, царствие ей небесное, — размашисто перекрестился мужик.

— Ты кто? Ты один выжил?

— Единственный, ей богу, единственный. Я слуга его, Тихон.

Рука у слуги была перевязана ремнем поверх рубахи. В смотровую зашёл Владимир Тимофеевич.

— Помогите лучше слуге, вы же видите, купец не жилец. Посмотрите, как кровит рана, скорее всего, печень пробила, — командовал старый врач.

— Это мой пациент, позвольте мне самому решать, — настоял на своём Иван.

— Иван Васильевич, то, что вы врач от бога, не значит, что вы Бог. Одумайтесь, — снова начал седовласый, а Иван уже распорядился, чтобы Ольга приготовила раненого к операции.

— Я всё-таки попробую, — сказал Иван и пошёл мыть руки.

— Что ж, вы не оставляете мне выбора. Я, пожалуй, возьмусь вам ассистировать, — последовал за ним седовласый, приказав Марье Ивановне оказать первую помощь раненому слуге.

Иван вошел в операционную, повернувшись к инструментам, быстро выбрал нужные и стал шептать заклинание остановки крови.

— Что вы там бормочете, Иван Васильевич? Я уже не в первый раз замечаю за вами эту привычку, — спросил доктор.

— Молитву читаю, — отговорился Иван.

— На каком это языке? Что-то ни одного слова не пойму, — не отставал врач.

Пока врачи спорили, Ольга накрыла лицо пациента марлевой салфеткой, пропитанной хлороформом.

Иван надрезал отверстие, оставленное пулей в животе пациента, и попросил доктора держать расширители так, чтобы было видно место ранения.

— Сушите.

Ольга послушно приложила марлю к брюшной полости, держась за неё пинцетом.

— Да у него вся печень раскурочена, — заметил доктор.

Иван произвел резекцию поврежденной части печени и стал быстро прижигать поврежденные мелкие сосуды, а большие перевязал шовным материалом.

— Что это вы делаете? — удивился врач.

— Прижигаю мелкие сосуды натрием серебра.

— Но это ведь старинный метод, вряд ли он вам поможет.

Иван снова пробормотал заклинание, зашивая большие сосуды и прижигая мелкие.

— На каком это вы языке молитесь? — снова спросил врач.

— На сербском, я был на Балканах, вы забыли?

Установив дренаж, зашил брюшину, развернулся к операционной сестре:

— Ольга, пациент ваш.

— Да говорю же, выжил он, хоть Иван Васильевич ему половину печени вырезал, чудо просто, — рассказывал санитар патологоанатому.

— Так уж и половину печени, брешешь, небось, как сивый мерин, — затягиваясь, сказал Петрович.

— Да вот тебе крест, не брешу.

— Не брешет, — вышел подышать свежим воздухом старый доктор, — я ему на операции ассистировал.

— Силен, Иван Василич, просто мастер, — покивал Петрович.

— Так и есть, а я ведь его отговаривал пациента оперировать, а оно, вон, как вышло, — сознался старый врач.

— Видать и с одной печенкой можно жить, — важно выдал санитар.

— Беречь ее теперь надо, от настоек да самогона придется отказаться, — хлопнул по плечу санитара Петрович.

— Силантий Палыч господину Пирогову отписал — главврачу военного госпиталя на Балканах, так он тоже не поверил, что такое возможно.

Прошло чуть больше года. На дворе стоял май 1879 года. Пациентов становилось все больше, и слава о чудо-докторе разлетелась за пределы города, что привлекало к нему ненужное внимание. У Ивана взыграло тщеславие, захотелось выделиться, потешить самолюбие. Он обрастал высокопоставленными клиентами из столицы, приехавшими поправить здоровье. Граф Давыдов даже предложил ему помочь открыть частную практику в Санкт-Петербурге.

С одной стороны, Иван сильно уставал, с другой — ему нравились почёт и уважение, которые ему оказывали жители города. «Интересно, в Петербурге обо мне уже забыли?» — задумался он. Сейчас нужно или уезжать, или искать нового реципиента. Такого темпа использования магии это тело долго не выдержит. Да и Эльгу так и не удалось найти, хотя дом Литке в Петербурге видел. Иван быстро менялся; от молодого крепкого парня из рабочего барака остался лишь острый взгляд карих глаз. Сейчас он носил короткую стрижку и отрастил усы. Приобрёл уверенное достоинство важного гражданина и благородные манеры. Пожалуй, его сейчас ни бандиты, ни полиция не признали бы. Только вот паспорт на имя Ивана Сомова оставлял за собой след. С этим нужно что-то делать.

Купец Перевощиков выжил после операции на печени, был Ивану очень благодарен. Он пообещал, что выполнит любую просьбу, но обращаться к нему не хотелось. Выдаст сразу же. И тогда Иван придумал план.

— Иван Васильевич, снова в лес? — голос Ольги встревоженный, едва пробивался сквозь звон инструментов в тазу с карболовой кислотой. — Не страшитесь… непримиримых-то?

Он сидел на краю операционного стола, обхватив руками колени, и молча наблюдал за её ловкими, уверенными движениями. Усталость свинцом налила веки. Здесь, в стерильной тишине операционной, его хотя бы никто не трогал.

— После дождя грибы хорошо идут, — ответил он, не отрывая взгляда от бликов на хирургической стали.

Ольга выпрямилась, и в её глазах мелькнул укор. — А как же служба? Завтра ведь Вознесение. Отец Пётр снова жаловался Силантию Палычу, что вы храм стороной обходите. А Владимир Тимофеевич и вовсе вас язычником кличет. Говорит, вы во время операций не то на латыни, не то на языке басурманском бормочете, будто заклинания творите…

Иван криво усмехнулся. Лучше бы за своими грехами следили. Но Ольга права — на службу придётся идти. В этом городе третьего не дано: либо ты истово крестишься на купола, либо точишь кинжал вместе с абреками в горах. Выбор невелик.

Двадцать первое мая он встретил под гул церковных колоколов. Сотня рублей, брошенная в ящик для пожертвований — плата за молчание и слепоту отца Петра. Сразу после службы, не заходя домой, он скользнул в сарай. Сменил докторский костюм на простую рубаху и штаны, переложил тугой кошелёк и тяжёлый, холодящий ладонь кольт в заранее приготовленный мешок. Оглядел себя в треснувшем осколке зеркала. Не доктор. Не целитель. Разбойник с большой дороги. Мысль была горькой.

Отпросившись у Силантия Палыча на пару дней «поправить здоровье», он выиграл себе фору. План был дерзок и прост: подкараулить на тракте одинокого путника, наложить морок, забрать документы. И исчезнуть. Пусть ищут в лесу, пусть списывают на непримиримых. Главное — раствориться.

Но то ли проклятие Вархи, то ли сама судьба насмехалась над ним. Весь день он просидел в засаде у дороги, а мимо прогрохотал лишь казачий патруль, заставив вжаться в землю и почти не дышать.

Голод уже сводил желудок.Смеркалось. Воздух стал плотным и лиловым. Иван только разложил на платке скудный ужин, как земля дрогнула от топота копыт. Он не раздумывал. Короткое, похожее на кашель, слово — и воздух вокруг него пошел рябью, сгустился, словно марево над раскаленной дорогой. Невидимость.

Из-за поворота вылетела карета, запряжённая парой вороных. И тут же, из придорожных кустов, выскочили четверо всадников в черкесках. Грянули выстрелы. Кучер мешком свалился с козел. Но из окна кареты ответили огнём — один из нападавших качнулся и рухнул с седла. Трое оставшихся, пригибаясь к конским гривам, окружили остановившийся экипаж.

— Выходи! — гортанный крик с сильным акцентом полоснул по вечерней тишине. — Будет выкуп — будешь жить!

Из кареты донёсся тихий стон.

«Чёрт, — подумал Иван, — Казаки найдут здесь бойню, и все пути для меня будут отрезаны». План рассыпался в прах. Он медленно, без единого звука, собрал еду обратно в мешок. Проклятие целителя. Нельзя пройти мимо чужой боли. Вскинул кольт. Выдох. Плавное нажатие. Хирургическая точность, перенесенная с операционного стола на поле боя. Ближайший к карете абрек молча ткнулся лицом в дорожную пыль. Двое других метнулись за экипаж, лихорадочно выискивая стрелка. Слишком поздно. Иван уже сместился, обойдя их по дуге под прикрытием своего морока. Ещё выстрел. Второй упал, схватившись за горло.

Последний, совсем молодой парень, в панике начал палить во все стороны, не понимая, откуда приходит смерть. Пули со свистом рвали листву над головой Ивана. Он присел, пережидая. Когда выстрелы стихли, он подождал ещё минуту, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь стоном из кареты.

— Можете выходить.

Он повернулся к дереву, где оставил мешок. Мысли были тяжёлыми. Побег не удался.

— Сударь! — позвал его дрожащий голос. — Прошу вас… Мой брат ранен. Ему срочно нужен доктор.

Иван замер. Судьба не просто насмехалась. Она громко хохотала ему в лицо. Он медленно обернулся.

— Герой! Наш Иван Васильевич — истинный герой! — восторженно шептала Ольга, меняя окровавленные бинты на плече пациента.

— Оленька, душенька, дифирамбы после, — мягко, но настойчиво прервал её Владимир Тимофеевич. — Сейчас нужна перевязка.

Он повернулся к раненому, сидящему на кушетке. Молодой, аристократически бледный, но с огнём в глазах — Дмитрий Александрович Плещеев, сын того самого генерала.

— Итак, молодой человек, вы утверждаете, что наш фельдшер в одиночку справился с тремя абреками? — Старый врач недоверчиво покачал головой. — Прямо-таки Илья Муромец, а не фельдшер.

— Двоих уложил он. Одного — я, — с усилием произнёс Дмитрий. — Четвёртый сбежал. Я видел их трупы. Владимир Тимофеевич хмыкнул.

— И что же привело вас в наши неспокойные палестины, Дмитрий Александрович? Уж не на абреков же охотиться вы приехали?

— Сестру сопровождаю, Анну. Муж её пал под Плевной, а сын, племянник мой Коленька, совсем плох. Петербургский климат его доконал. Вот, ехали на воды…

В этот момент в приёмную буквально влетела сама Анна Александровна, красивая, статная женщина с покрасневшими от слёз глазами. Она бросилась к брату.

— Митя, как ты⁈ Господи, я думала…

— Анна, успокойся, всё в порядке. Нас спас тот самый Сомов, о котором Катя говорила. Он сейчас осматривает Колю.

— Сомов? Этот новый врач? Слава Богу! — она перекрестилась.

— Он фельдшер, Анна, — тихо поправил Дмитрий.

Лицо Анны Александровны окаменело.

— Что? Ты позволил… простолюдину… прикасаться к моему сыну?

Владимир Тимофеевич поднял тяжелый взгляд.

— Сударыня, — его голос был спокоен, но твёрд. — Вы желаете спасти сына или соблюсти сословные приличия? Для второго, смею заметить, петербургские салоны подходят куда лучше нашей скромной больницы.

— Но что он может⁈ Фельдшер! — в её голосе звенел неподдельный ужас.

— Этот «фельдшер», сударыня, вытаскивал людей с того света на Балканах, когда ваши салоны обсуждали цвет нового платья. Он использует методы, о которых в столице ещё и не слышали. Граф Давыдов, лечившийся здесь, предлагал ему золотые горы за переезд в Петербург.

В дверях появился Иван. Спокойный, собранный, с лицом, не выражающим ничего, кроме усталости. Он кивнул Владимиру Тимофеевичу, игнорируя оцепеневшую Анну.

— Чахотка, — сказал он коротко, будто ставил диагноз не ребёнку, а сломанному механизму. — В запущенной стадии. Правое лёгкое уже не спасти, оно съедено болезнью. Левое пока чистое.

— Что… что вы предлагаете? — прошептал Дмитрий.

— Резекция, — ответил Иван. — Удалить поражённое лёгкое полностью. Пока болезнь не задела второе.

В комнате повисла тишина. Даже Владимир Тимофеевич замер. Удалить целое лёгкое? Это было за гранью мыслимого.

— Мясник… — выдохнула Анна, отступая на шаг. — Он хочет зарезать моего мальчика!

— Это единственный шанс, — голос Ивана оставался бесстрастным. — Диеты и климат подарят ему год. Может, два. Операция даст ему жизнь. Решайте. Но решайте быстро. Время идет против нас.

Он повернулся и ушёл в операционную, оставив их одних с этим чудовищным выбором.

Керосиновые лампы бросали на стены операционной дёрганые, уродливые тени. Ольга, бледная, но решительная, держала над лицом мальчика марлю, пропитанную хлороформом. Владимир Тимофеевич стоял напротив Ивана, ассистируя. Он чувствовал себя не помощником, а учеником чародея.

Иван работал сосредоточено. Лишь негромкое, ритмичное бормотание на чужом, гортанном языке нарушало тишину. Молитва? Заклинание? Владимир Тимофеевич не знал.

Скальпель двигался с нечеловеческой точностью. Разрез между рёбер. Расширитель. Вот оно — серое, бугристое, едва живое лёгкое.

— Иван Васильевич, — не выдержал старый врач, — вы собираетесь пересекать артерии… Кровопотеря будет фатальной!

— Не будет, — не поднимая головы, ответил Иван. Он делал что-то немыслимое: не просто резал, а тщательно, одну за другой, перевязывал нитями тончайшие сосуды перед тем, как их пересечь. Работа была ювелирной. Крови почти не было.

Когда поражённый орган наконец извлекли и бросили в таз, Владимир Тимофеевич вытер пот со лба.

— Теперь главное, чтобы оставшееся лёгкое не спалось… Пневмоторакс его убьёт.

— Не спадётся, — спокойно сказал Иван, ловко орудуя иглой и зашивая грудную клетку. Но перед последним стежком он вставил в рану тонкую резиновую трубку.

— Что это? — не понял Владимир Тимофеевич.

— Дренаж. Для отвода воздуха и сукровицы. Он создаст отрицательное давление в плевральной полости и не даст здоровому лёгкому сжаться. Наоборот, поможет ему расправиться и занять всё доступное пространство.

Старый врач смотрел на эту простую, гениальную конструкцию, и в его голове не укладывалось. Откуда? Откуда этот человек, этот фельдшер, знает всё это?

— Иван Васильевич… Помилуйте… Где вы научились… этому?

Все, можно выдохнуть.

Диван в ординаторской принял их уставшие тела с легким скрипом.

Иван допил чай, выпрямился и кивнул на свой рабочий стол в углу. Там, среди прочих бумаг, лежал свежий, ещё пахнущий типографской краской, номер медицинского журнала.

— «The Lancet», Владимир Тимофеевич, — сказал Иван. — Статья доктора William Macewen о пневмонэктомии. Вы, кажется, пропустили последний выпуск.

Доктор изумленно воскликнул: — Но как же так, журнал-то на английском! Вы постоянно поражаете меня. Вы и в языках сведущи. Поистине, не похожи вы на человека простого звания. Образование вам, видимо, весьма изрядное предоставлено. Быть может, вы отпрыск внебрачный, а мы отнюдь не осведомлены об этом? Почему же вы отказались от собственного кабинета в столице?

— Не воображайте лишнего, Владимир Тимофеевич. Кто же пойдет к простолюдину, или вам неведомо, что мой диплом фельдшера был похищен, — отговорился Иван.

— Восстановление диплома не составит труда, вы можете обратиться к Силантию Палычу, он направит запрос в фельдшерскую школу. При каком госпитале вы проходили практику?

Еще никогда Иван не был так близок к провалу. От ответа его спас стук в дверь в ординаторскую.

— Ах, Владимир Тимофеевич, позвольте выразить вам нашу глубокую благодарность за спасение Коленьки, — щебетала Анна Александровна.

— Сударыня, смею заметить, что основная заслуга принадлежит Ивану Васильевичу, — напомнил врач.

— Да, конечно, и вам спасибо, — вскользь бросила она в сторону Ивана. — Сколько мы вам должны?

— Я присмотрел себе домик, не соблаговолите ли оплатить его приобретение? — так же холодно отозвался Иван.

Доктор поперхнулся от столь дерзкого заявления коллеги. Анна с надменностью распорядилась:

— Митенька, окажите Ивану Васильевичу содействие в покупке дома.

После посещения пациента, когда семья высокого уровня покинула госпиталь, врач решил высказаться Ивану: — Что вы себе позволяете, Иван Васильевич?

— А вы полагаете, что унижать меня они могут, а за унижение платить не пристало? Я спас им жизнь во время нападения абреков, спас жизнь её сыну. А она даже не удосуживается обратиться ко мне по имени-отчеству без пренебрежения.

— Позвольте заметить, Иван Васильевич, ведь в доме Натальи вам предоставляют и стол, и чистую одежду. В собственном доме вам потребуется прислуга, а это дополнительные расходы. На данный момент госпиталь оплачивает ваше проживание у Натальи, но в случае вашего переселения, вероятно, откажется в этом участвовать.

— Я вовсе не намерен там проживать, — заявил Иван, давно размышлявший над тем, как узаконить часть незаконно добытых средств. — Я планирую сдавать его в аренду.

«Да уж, пришлось быть осторожным, чтобы не привлекать внимания к своим финансам, из-за могущих возникнуть вопросов: откуда у простолюдина такие средства? Не говоря уж о том, что бандиты могли попытаться найти их след».

Владимир Тимофеевич только головой покачал.