Глава 17 · Лихие людишки

Петька-дрын запыхавшись вбежал в хату.

— Чего тебе, — обернулся главарь.

— Силантий, там, это, граф Давыдов вернулся с Кавказу.

— Ну раз вернулся, значит приготовим встречу дорогому гостю, — усмехнулся главарь.

— Милостивый государь, что-то вы не торопитесь наведаться к старым друзьям, — главарь с укором посмотрел на графа. — Когда вам что-то нужно, вы спешите с выполнением договоренностей. А наши заботы вас не беспокоят.

— Что ты себе позволяешь, невежда, как смеешь так со мной разговаривать? — рявкнул граф. — Если не мог раньше, значит, был занят. И что это за богадельня такая?

— Перед Богом все равны, как бедняк, так и богач сюда могут войти, не так ли? Или вы хотите встретиться со мной в «Кюба» на Невском проспекте?

— В Пятигорске ваш Иван Сомов обитает, я сам его паспорт видел. В город прибыл, как раз через месяц после побега из столицы. И по описанию похож. Только не из рабочих он.

— Как же это понимать?

— Грамотен он, в госпитале врачом служит и живёт скромно. Если бы ваш общак украл, то роскошнее бы жил.

— А в Петербург не собирается ли вернуться?

— Нет, я ему помощь предлагал в открытии кабинета в столице, ибо он врач превосходный и многим жизни спас. Однако отказался. Грешков за ним не примечено. Разве что медсестра Ольга у него в полюбовницах ходит.

— Чё нарыл-то граф, Силантий? — поинтересовался у главаря Гришка-цыган.

— В Пятигорске наш пропащий, врачует там, — ответил атаман.

— Врачует? — удивился Гришка.

— Позволь, я в тот Пятигорск мотнусь.

— Мотнёшься с Петькой-дрыном. Да только не светись там, он тебя может признать. Узнаешь его, дальше Петька пусть дело делает. Хату его обшарьте, пока деньги не найдёте, не трогайте его. Не прост он, гипнозом, похоже, владеет. Пытать его бесполезно, вокруг пальца обведет. Общак найдёте, потом из-за угла стрельнёте. Смотрите, сами не попадитесь, там он теперь личность известная, уважаемая. Абреков наймите.

— Ты чё, атаман, мы теперь наймом убийц займёмся? Чё нас позоришь, Силантий?

Поезд, стуча колесами по рельсам, тащил своих пассажиров навстречу южному солнцу, в Ростов. В одном из вагонов, среди обычного люда, расположились двое прилично одетых, но с наглыми выражениями лиц, типов. Их лица выглядели вызывающе даже под модными шляпами-котелками, пока они, полуобернувшись к окну, наблюдали за мелькающими летними пейзажами.

В вагоне было людно: кто-то дремал, кто-то тихо шептался о делах повседневных, а кто-то, как и эти блатные, вынашивал свои замыслы. Гришка привалился на жёсткое сиденье и вытащил из кармана потрепанную колоду карт.

— Убери, засветишься, — заговорил Петька-дрын, — За что ты в Москве на базаре кошельки шманал? Не наше это место, Главарю потом предъяву от московских могут кинуть.

— Не дрейфь, Петька, всего-то в два дня оборотно было. Кто нас найдет? — ответил цыган, ухмыльнувшись на пол-лица.

— Да больно у тебя рожа приметная, — не сдавался Петька.

Седой проводник в аккуратной форме, как незаметная тень, прошёл по вагону, заглядывая в лица пассажиров, ищя безбилетников. Остановившись на миг перед Гришкой и Петькой, он вздрогнул под их пронзительными взглядами.

— Господа, скоро Ростов, — тихо объявил он, чуть наклонив голову.

Бандиты обменялись молчаливыми взглядами.

— Дядя, подскажи как до Пятигорска добраться, — спросил проводника Петька.

— Карету можете нанять, — поделился информацией проводник, — Поезда дальше не идут.

Поезд медленно скользнул на перрон Ростова-на-Дону, вытягивая за собой вереницу вагонов и выбрасывая клубы густого пара, которые окутывали пространство. Летний вечер приглушал суматоху, и огни фонарей заливали платформу мягким светом.

Гришка-цыган и Петька-дрын, вышли из вагона, ступив на деревянный настил перрона.

Вокзал бушевал: люди суетились, носильщики в поте лица перетаскивали тяжёлые чемоданы, а торговцы зазывали прохожих горячим чаем. Важные купцы и простолюдины толпились около извозчиков.

— Жарко тут, — проворчал Гришка, вдыхая полной грудью горячий июньский воздух.

— Почтенный, почём до Пятигорска берёшь? — осведомился Петька у бородатого мужика, что не спеша ковырялся в своей упряжи.

— Десятка, — пробасил тот, сквозь щетину — За двоих выйдет.

— А отчего ж так дорого? — вспыхнул Гришка.

— Дорога неблизкая — седмицу ехать, коли абреки помехой не станут, — пояснил мужик.

На заре Гришка-цыган да Петька-Дрын прибыли в Пятигорск, что уютно расположился подле Кавказских гор. Город манил свежим горным воздухом да ароматами садовых деревьев.

— Где у вас здесь гостиница приличная, сударь? — обратились они к седовласому господину, чинно прогуливавшемуся поблизости.

— Господа, лучшая та, что близко к Лермонтовской галерее, — сказал прохожий, махнув шляпой в сторону.

— Как пройти-то, ты внятнее скажи, — перебил Гришка, но Петька его усмирил.

— Благодарствую, сударь. А не поясните ли ещё раз, как туда дойти?

— Вот прямо так пройдете, перекрёсток минуя, да направо на следующем заверните.

Цыган окинул взглядом стены комнаты, обтянутые дорогой тканью в пастельных тонах, цокая языком от восхищения. Переведя взгляд на потолок с величественной люстрою из богемского стекла, он застыл в изумлении.

— Рот-то захлопни, Гришка, — с усмешкой молвил Петька.

Кровати, выполненные из красного дерева, были искусно украшены резьбой, а изголовье венчали несколько подушек с вышитыми узорами.

В комнате стояли изящные предметы мебели: туалетный столик с большим зеркалом в вычурной раме, письменный стол из красного дерева и пара кресел, обитых бархатом. Стол снабжался письменными принадлежностями, а на нём украшали пространство свежие цветы в фарфоровой вазе. На стенах висели картины в золоченых рамах, изображавшие пейзажи Кавказа.

— А ты, братец, ныл, что москвичей пощипали — а вот теперь в довольстве, по барской манере, устроились, — проговорил довольный цыган, распластавшись на кровати.

— Сегодня отдыхаем, а завтра ищем клиента, — высказался Петька в разносящийся по комнате храп. У цыгана голова не успела до подушки долететь, как тот уснул. Петька ухмыльнулся и умывшись тоже завалился спать.

— Ну что, цыган, он это? — спросил Петька-дрын.

— Да вроде он, а вроде не он, — засомневался Гришка-цыган. — Внешне похож, глаза карие, чуб черный кучерявый, да только он чересчур холеный. Если работягу в приличное одеть, так он и будет выглядеть как переодетый работяга. А коли барчука какого в рубище закутать, так его барские замашки тут же выдадут.

— Понял я, ладно, давай еще за ним приглядим. Еще бы хату его обшмонать. Не мог же он за год весь общак на шмотки спустить. Я ещё выяснил, что он врач толковый, внука важного генерала от смерти спас, так те ему тут дом подарили, солидный двухэтажный.

— Так он в нем не живет, как жил на постое у казачки, так и живёт там. А дом, говорят, сдает в наем. Жалования ему, что ли, докторского не хватает. Я понаблюдал за ним, вроде не шикует. В госпиталь от дома Натальи пешком ходит, карету не пользует, — почесал в затылке цыган.

— От какой Натальи?

— От вдовы, у которой квартируется. А с полюбовницей своей встречается в номерах. Да и не особо её балует. Не ходит она в изумрудах да рубинах. Или жадный, или не наш это клиент.

— Ладно, надо подумать, как его обшмонать, чтобы точно быть уверенными.

— Я бы не стал на хате общак прятать, прикопал бы где недалеко.

— Так мы за ним следили, не ходил он в укромные места.

— А что ему просто так ходить? У него сейчас и жалованье докторское, и плата за аренду. Чай на жизнь хватает, даже с учётом полюбовницы.

— Может, его бабу скрадём и деньги вернуть потребуем? Посмотрим, во сколько он свою кралю оценит, — предложил Петька-дрын.

— Давай, — согласился Гришка-цыган.

— Чего-то ваш хахаль не торопится вас выручать, — проводя ножом по лицу пленницы, промолвил цыган. — Подержим вас здесь еще пару денечков и того.

Жест цыгана пальцем по горлу заставил девушку всхлипнуть.

— Терпение наше не безгранично. Значит, говорите, что не богат ваш доктор? — добавил Петька-дрын. — Цацок не дарит, а? Почему замуж не зовет? Или он барин, а вы из простого люда?

— Не, не барин он вовсе, Иван Васильевич тоже из простых, — возразила Ольга, заступаясь за своего любимого доктора. — А не зовет замуж, так видать не пара я ему, уж больно он умен. Может себе более достойную пару присмотреть, а я что, ни кола, ни двора.

— А чего это вы его так защищаете? — продолжил допрос молодой.

Ольга оглядела подвал, где ее держали. Сквозь маленькое окошко под потолком пробивался свет. Один из похитителей напоминал цыгана, другой — молодой, тощий и высокий парень. А зачем они Ивана ищут, и почему схватили ее, а не его? Мысли путались.

— Считаете, я для него чего-то значу?

— Ну, посмотрим, — уклончиво ответил парень.

— Краля, а не приласкаешь ли и меня, — цыган схватил девицу за грудь.

Ольга завизжала со всем старанием.

— Вот ведь, голосистая! — выругался он.

— Не трожь её, — предостерег его Петька. — Мало ли как доктор осерчает.

— И что же? — не понял цыган.

— Ты же сам говорил, что он колдун.

— Боишься, что в лягушонка оборотит? — заржал цыган, а девушку более не трогал.

Иван ранним утром поднялся, да в госпиталь собрался. Наталья постучалась:

— Иван Васильевич, завтрак готов, да вот ещё одно послание пришло с мальчишкой, — произнесла она, подавая письмо.

— Благодарствую, — вскрыл он конверт.

«Если жаждешь свою полюбовницу живой увидеть, ступай по сему адресу», — прочел Иван. Позавтракав, решил сразу идти в полицию.

— Алексей Иванович, — обратился он к полицмейстеру, — Беда у нас случилась, сестру милосердия мою скрали. Помогите отыскать. Се письмо я утречком получил.

— Кто ж его принёс?

— Парнишка какой-то, незнаком мне.

— Что ж, бандитам от вас надобно? Очевидно, они вас там поджидают, медсестру вашу похитили, дабы вас выманить, — начал допрос полицмейстер.

— Откуда мне знать? Полагаю, непримиримые они, кто-то у них заболел, вот и пытаются меня заставить лечить их, — выдал предположение Иван.

— Резник! — кликнул полицмейстер дежурного, — Приведи Макара Петровича мигом!

— Слушаюсь, вашбродь, — выскочил дежурный.

— Макар Петрович, обнаружь, какие головорезы там засели.

— Так точно, вашбродь, — ответил пристав, прочитав протянутое полицмейстером письмо. Иван следом пошёл, решил наблюдать со стороны.

— Погляди подвалы, — посоветовал Иван приставу.

— Иван Васильевич, мы дело свое знаем, — уверил его Макар Петрович. Спорить с приставом Иван не стал, отошел в сторону, и уже через секунду воздух подернулся рябью.

Наблюдая за действиями пристава, он заметил как за домом следит цыган, которого он заколдовал, когда брал общак столичной банды.

— Выходит, нашли все-таки, — буркнул он сам себе под нос, да следом за цыганом двинувшись.

— Этот гад приставов на этот адрес навел, — ругался цыган.

— Время свидетелей прибирать, бабенку его того, потом и его уберем, — решил Петька-дрын.

— А общак как выискать?

— Сами разберемся, живым его оставить нельзя, сам главарь молвил, что ворожбой он хитр. Допросить его не сдюжим.

— А чего это ты всё сам решаешь, тебя кто главным назначил? — разъярился цыган.

— А ты забыл, как на лавке будто приклеенный сидел и главарю весточки не подал, когда тот общак выкрестил?

Цыган загрустил. Он тогда сам крепко струхнул, сидит — всё видит и слышит, а оторваться от лавки не может. Словно заклятие на него шепнули — рта не открыть.

— Ладно, Петька, правда твоя. Так и поступим.

Иван подслушав разговор, тихо спустился в подвал: «Что же делать, если Ольга его увидит, вскрикнет». И он быстро принял решение. Он ударил ее по темечку. Девушка бездыханно завалилась набок. Подхватив ее и прочитав заклинание уже на них двоих он подкрался к двери и стал ждать. Долго ждать не пришлось, бандиты уже приняли решение.

— Чур меня, — перекрестился цыган.

— Нет ее, — взвизгнул он. Иван последовал за ним.Прижавшись к стенке со своей ношей он попытался выскользнуть из дома, когда Ольга пришла в себя и застонала.

— Чего это, — обернулся Петька-дрын, осенив себя крестным знамением.

— В бога поверили? — разнеслось над ухом.

— А-а-а-а–а, — завопил Петька и бросился наутек.

Иван вышел со стонавшей на плече Ольгой на улицу. Прислонив девушку к стене дома, он отошел подальше и стал наблюдать. Ольга очнулась, яркий свет ударил по роговице глаз, вмиг ослепил ее. Она прикрыв глаза ладошкой, попыталась оглядеться. Похитителей рядом не было. Осмелев, она быстрым шагом прошла в сторону госпиталя. Иван шел следом, под навесом заклинания невидимости.

— Владимир Тимофеевич, помогите, — вскрикнула она ворвавшись в кабинет старого врача. — А где Иван Васильевич.

Голубушка, вас только это интересует? И в каком вы виде? — возмутился врач.

— Меня похитили, и ждали что Иван Васильевич придет меня спасать, — вырвалось у нее.

— И зачем же он им понадобился? — спросил старый врач.

— Они мне не сказали, только намекали, так ли я нужна Ивану Васильевичу, прибежит он меня спасать или нет, — рассказывала Ольга трясущимися руками держа стакан с успокоительным.

— Выпейте, голубушка все до дна, и идите домой, отдохните, — отправил ее старый доктор.

— Что скажете, Силантий Палыч? — ожидал ответа на происшествия Владимир Тимофеевич.

— Думается мне, нашего доктора нашли. Видите ли, уважаемый Владимир Тимофеевич, я писал Пирогову, и он ответствовал, что не помнит такого грамотного фельдшера. Да и вряд ли бы он нам его просто так отдал. Более того, я отправил письма в госпитали столицы, где существуют фельдшерские школы — ни одна из них Ивану Сомову учёбы не давала.

— Но он превосходный диагност и хирург от бога, — возразил старый доктор.

— Несомненно, и полагаю, что он вовсе не фельдшер, а истинный врач. Однако, по какой-то причине наш доктор убегает — или от чего-то, или от кого-то. Вот и нашли-таки его, — заключил главврач.

— Похоже на правду, Силантий Палыч, — согласился седовласый.

— Так как же будем поступать? — вновь спросил старый доктор.

— Поглядим, это нам неподвластно. Едва ли Иван Васильевич поведает нам, от кого столь усердно прячется, — резюмировал главврач.

Утром следующего дня Ольга появилась в госпитале.

— Иван Васильевич, вы живы, слава богу? — вскрикнула она, как только Сомов зашел в ординаторскую.

— Как ваше самочувствие? Я вчера получил письмо от похитителей и сразу же отнес его к полицмейстеру. Хорошо, что они вас отыскали, — с деланным облегчением произнёс Иван.

— Приставы? — удивилась Ольга. — Я полагала, что именно вы меня спасли. Я почувствовала ваш парфюм.

— Парфюм? — удивился Сомов.

— Да, от вас пахло духами Герлен, так ведь?

Черт те что, теперь девицы будут узнавать меня по запаху, — возмутился про себя Иван.

— Добрый день, сударыня, могу ли я побеседовать с вами? — обратился к Ольге бравый мужчина в полицейском мундире. В госпитале пахло карболкой, пристав поморщился. — Может выйдем на улицу?

— Кто вы? — не обратила внимания на его неприязнь девушка. Они-то все давно привыкли к подобным больничным запахам

— Прутко Макар Петрович, пристав местный, — представился мужчина, аккуратно подкручивая свои щегольские усики. — Вчера поступила в полицейский околоток информация, что вас, сударыня, похитили и удерживали некие злодеи.

— Да, всё именно так и было, но Иван Васильевич меня спас.

— Как же это произошло?

— Он убил всех бандитов и вынес меня на руках из подвала, где меня удерживали эти лиходеи.

— Вы слышали выстрелы? Или, быть может, он умертвил их каким-то иным способом?

— Да откуда мне знать, я была без сознания.

— Так почему вы уверены, что это был доктор?

— А кто же ещё? — удивлённо воскликнула Ольга.

— Что же, мне следует переговорить с Иваном Васильевичем лично, — произнёс пристав, разворачиваясь и направляясь к ординаторской.

— Добрый день, — обратился пристав к седовласому доктору. — Могу ли я побеседовать с Иваном Васильевичем?

— Он ныне занят операцией, приходите через часок.

Ничего не добившись, пристав был вынужден вернуться в околоток.

В кабинет заглянул Резник:

— Макар Петрович, полицмейстер вас к себе кличет.

— Иду, — ответил пристав, поправляя мундир.

Войдя к полицмейстеру, тот сразу спросил:

— Что у вас со вчерашним похищением? Лиходеев изловили?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, по данному адресу никого не обнаружили. Однако Ольгу Руденко спас Иван Васильевич самолично, — рапортовал пристав, вытянувшись по струнке.

— Сам? Как он вычислил их местоположение? — спросил полицмейстер.

— Не могу знать, доктор был на операции, опросить его не удалось.

— Ладно, голубчик, ступайте, я сам его опрошу.

— Что за чертовщина, — возмущался Петька-дрын.

— Убирать его нужно, — высказал своё мнение цыган.

— Раз колдовством владеет, главарь сказывал гипнозом-это колдовство называется, то ошибки быть не может, это наш клиент. Прикончим — и недолга.

— Жаль, что общак не нашли. Да и он теперь настороже будет. Или, может, наоборот, пойдёт хабар перепрятывать? Как думаешь?

— Понаблюдать бы за ним, — решился Петька-дрын.

Вечером Иван вышел на крыльцо госпиталя и осмотрелся, посторонних рядом не было. Он свернул в сторону дома Натальи.

— Вон он, — прошептали кусты.

— Вижу.

— Ну!

Иван затылком почувствовал опасность. Грянул выстрел. Он дернулся, но пуля пробила его левое плечо.

— Черт, — выругался он, — Теряю хватку. Резко бросился на землю и перекатом ушёл за раскидистое многовековое дерево.

— М-м-м, — простонал он. — Надо было прикончить тварей на месте, да при Ольге этих бандитов убивать не хотелось. Решил, что позже до них доберусь. А вот как вышло — они сами до меня добрались.

Не успело прошептаться последнее слово заклинания, как колдун растворился в воздухе.

— Какого же, черт возьми, ты промазал, цыган, — ругался Петька-дрын.

— Я его ранил.

— Ты не знаешь, что раненый зверь страшнее здорового.

— Он не зверь, — шепнул цыган.

— Нет, он колдун, а это ещё страшнее.

Иван аккуратно придерживая раненую руку, досадовал, что не взял с собой кольт. Придётся от бандитов так избавляться. Подобравшись к затихшему в кустах цыгану, он резким движением свернул ему шею, как курёнку. На хруст костей оглянулся Петька, с раскрытым от ужаса глазами он было собрался закричать, но тут ему как будто заткнули рот. Он вращал выпученными глазами и никого не видел.

— Тихо, Пётр, слушай внимательно: приедешь в Петербург и доложишь главарю, что я убил цыгана, а ты убил меня, понял? — прошептали ему на ухо.

Петька снова огляделся по сторонам, и никого не заметив, отрицательно покачал головой.

Иван внезапно возник рядом: — Почему?

Петька вздрогнул, по ногам побежала теплая струйка.

Иван брезгливо хмыкнул.

— О тебе главарю граф Давыдов поведал. Если он вернётся на воды и увидит тебя здесь, станет ясно, что я солгал. Да и в столице о тебе слухи ходят. Графья да бароны приезжают к тебе на лечение, мол, ты самый искусный доктор.

— Вы всё равно не сможете меня убить; с Давыдовым сам разберусь, ежели вернётся. Так что собирайся и уезжай отсюда первым же экипажем.

Петька, обоссавшийся от страха, выбежал на дорогу, ведущую к их с цыганом гостинице. Он трусливо обернулся на мертвого подельника, но вернуться за телом не решился.

— Иван Васильевич, может, пристава вызвать? — причитала Ольга, перевязывая рану на плече у любимого доктора. Фельдшером Ивана уже давно никто не называл, хотя он и числился в госпитале таковым.

— Что ты, Оленька, у меня всё уже зажило, — успокаивал её Сомов, прижимая здоровой рукой за талию к себе. Ольга прильнула к нему, не забывая при этом наматывать бинт на его раненую руку.

— Ну вот, всё готово, пора домой. Пошли, провожу, — сказал он, разглядывая испорченную рубашку и сюртук. Ольга быстро сняла медицинский передник, вымыла руки и поправив прическу, взяла ридикюль. Вышла на крыльцо госпиталя. Иван подхватил её за талию, и они бодро зашагали в сторону дома, в котором госпиталь снимал Ольге комнатку.

Поздний вечер наполнял воздух свежестью после жаркого дня. Ольга и Иван шли по главной аллее, освещенной фонарями.

— Иван Васильевич, скажите, зачем вы бандитам понадобились? И почему именно меня они скрали?

— Вероятно, у них кто-то заболел, а тебя похитили, чтобы на меня повлиять, дабы я им отказать не смог, — соврал Иван, затем добавил: — Знаешь, Оленька, я давно хотел кое-что сказать тебе…

Он задумался на мгновение, а глаза Ольги блеснули в свете фонарей.

— Что хотели, Иван Васильевич? — спросила она, замедлив шаг.

— Может, переедешь ко мне?

Ольга отвела взгляд, заметив краем глаза движение на другой стороне улицы. Некоторые прохожие замерли, наблюдая за парой.

— Любопытствующие, — пробурчал Иван.

Ольга посмотрела на него, а затем уткнулась лбом в его плечо. Она ждала этого момента, но всё равно оказалась не готовой к нему.

— Иван, я… — она смутилась, но, все же ответила: — Да, я согласна. Только давай снимем отдельный домик, не думаю, что Наталье понравится новая квартирантка.

— Хорошо, — согласился Иван, проведя ладонью по волосам девушки.

Июньский воздух Пятигорска был пропитан ароматом роз и нагретого камня. Когда Иван открыл перед Ольгой калитку, и они ступили на выложенную плоским речником дорожку, она на мгновение замерла, выпустив его ладонь.

Перед ними стоял небольшой одноэтажный дом из светло-серого, почти серебряного на солнце камня. Его окна смотрели в сад, где буйно цвели кусты жасмина, а по старой деревянной перголе у террасы вились молодые побеги дикого винограда.

— Ванечка, посмотри, — выдохнула она с детской непосредственностью. — Это же красота какая.

Он смотрел на неё: на то, как ветерок треплет выбившиеся из причёски светлые пряди, как сияют её глаза, как она счастливо смеётся, вдыхая цветочный аромат. И впервые за долгие, страшные месяцы почувствовал, как оттаивает что-то внутри, как уходит вечный холодный спазм из мышц. «Кажется, я снова превращаюсь в человека», — мелькнула в его голове почти удивлённая мысль.

Они вместе открыли все окна, впуская в прохладные комнаты потоки свежего, пряного воздуха. Началась приятная суета переезда, больше похожая на игру. Ольга, смеясь, командовала, куда ставить сундуки, и сама тут же принялась вешать над кроватью их единственный цветастый ковёр — подарок её матери. Иван, отложив револьвер и медицинский саквояж, молча, с непривычной для себя человечностью, прибивал над окнами карнизы для гардин.

— Пойдём на террасу, — позвала Ольга. — Я уже представляю, как мы будем сидеть здесь вечерами, пить чай и смотреть на звёзды.

Она прислонилась к деревянной опоре перголы, погладив резной лист.

— Знаешь, я так рада, что ты выбрал этот домик, а не свой особняк. Тот… он слишком большой, холодный. В нём бы мы потерялись. А здесь… здесь уютно.

Иван подошёл и встал рядом, глядя на её освещенный солнцем профиль.

— Ты могла бы не работать вовсе, Оленька, — предложил он. — Заниматься садом, домом. Я могу дать тебе эту жизнь.

Ольга повернулась к нему. Она взяла его большую, сильную руку в свои и мягко сжала.

— Моё место — рядом с тобой, Ваня. И в саду, и у операционного стола. По-другому я не хочу.

Он посмотрел в её глаза. Она сделала свой выбор. И он принял его без единого слова, лишь крепче сжав её пальцы в ответ.

Её улыбка была нежной, но в глубине синих глаз мелькнула мысль, острая, как кончик скальпеля: такого мужчину, как он, с его тайнами, его силой и его тьмой, нельзя оставлять без присмотра.

Через девять месяцев уютный домик огласил детский крик. На дворе стоял февраль 1880 года.

— Снова сын, — обрадовался, и в тоже время удивился сам себе колдун, поглаживая отпущенную недавно бородку.

— Сколько же сейчас Намжилу? Вроде бы двадцать один год. Жизнь на Священном озере казалась такой далекой. Потом в его памяти возник образ страстной рыжеволосой Аглаи, которая родила ему Ивана. Парню нынче исполнилось два года. И вот снова сын, сын от любимой женщины. Похоже чувства реципиента сильнее его колдовской воли. Он почувствовал разницу. Древний дух проигрывал простому человеческому сердцу.

— Ванечка, а может, назовём его в честь тебя Иваном? — предложила Ольга.

— Нет, не стоит, — отказался Иван.

— Может, тогда Валентином, в честь святого? — предложила Ольга.

— Пусть будет Валентин, — согласился Иван.

На крестинах сына отец Пётр посетовал Ивану, что они живут не венчаны. Иван задумался над вопросами веры. Сначала он не хотел подчиняться ни одному из божеств этого мира. Но, прожив в Российской империи полвека, он понял, что выбор сделать придется. Более того, тело реципиента досталось ему уже крещеным во Христе, так что он решился на венчание.

Ольга была на седьмом небе от счастья. Довольная, теперь уже венчанная жена с младенцем на руках вышла из храма и направилась к карете. Вдруг к Ивану подошёл какой-то солидный мужчина. Она заметила злой взгляд мужа и то, что он вновь что-то шепчет.

— Ванечка, что-то случилось? — забеспокоилась Ольга, заметив его мрачное выражение лица.

— Всё в порядке, — ответил он, отворачиваясь.

— Ты его знаешь?

— Да, — он сразу признал графа Давыдова.

Иван задумался: Интересно, Петька разболтал о том, что я жив, или граф просто на воды приехал? Заклинание отвода глаз не сработало, граф увидел его раньше, чем Иван успел его прочитать.

— Рад вас видеть, граф, как ваше здоровье, — произнёс Иван, стараясь скрыть раздражение.

— А я как рад вас видеть! — воскликнул Давыдов, фальшиво улыбаясь. — А то по столице ходят слухи, что известный доктор Сомов почил в бозе.

Проклятый Пятигорск. Сомов сидел, вперившись взглядом в стену. Уютный мирок, который он так тщательно выстраивал — с домом, уважением, женой и сыном — трещал по швам. Граф. Эта столичная гнида, притащившая за собой шлейф его прошлого. Устранить его тихо? Не выйдет, свита как у шаха. Бежать? Снова? Нет. Хватит.

«Устроить несчастный случай?» — мысль была холодной и острой, как скальпель. Но Петька-дрын был прав: граф — лишь верхушка айсберга. За ним придут другие.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В кабинет влетел патологоанатом Петрович, багровый, с глазами выкатившимися из орбит. Он судорожно хватал ртом воздух.

— Что, мертвец в морге кадриль сплясал? — усмехнулся Иван, не меняя позы. — Или апоплексический удар, коллега?

Петрович, дрожа, плеснул воды из графина и осушил стакан единым глотком.

— Иван Васильевич… вас… главный… — выдохнул он.

— Что стряслось? — в голосе Сомова не было удивления, лишь нехорошее предчувствие.

— У графа Давыдова дочь… похитили.

Дверь кабинета главного доктора распахнулась прежде, чем Иван успел поднять руку для стука. Силантий Палыч, бледный и взъерошенный, буквально втащил его внутрь.

— Где вас носит, Иван Васильевич⁈ Тут такое…

В кабинете, спиной к окну, стоял сам граф Давыдов. Идеально скроенный сюртук, надменная осанка, но глаза мечутся, как звери в клетке.

— Граф Давыдов с семейством на воды приехал, — затараторил главный. — Жена с дочерью в Ессентуки поехали… нападение… бандиты! И теперь они требуют вас, Иван Васильевич, в залог!

— Силантий Палыч, вы не совсем точны, — прервал его граф. Голос его, хоть и дрогнул, был полон спеси. Он шагнул к Ивану.

— Они требуют, чтобы вы излечили сына их старосты в ауле Сары-Челек. Они обещают…

— Поговорим наедине, — ледяным тоном отрезал Сомов.

Давыдов кивнул, и они вышли в пустую ординаторскую.

— Я никуда не поеду, — со злой усмешкой произнёс Сомов, садясь за свой стол. Он демонстративно взял в руки какой-то журнал. — Считайте это платой за ваш непомерно длинный язык.

— Что вы себе позволяете⁈ — краска бросилась в лицо графа. — Я — Давыдов!

— Вы. Меня. Сдали, — отчеканил Иван, не поднимая глаз от страниц. — Натравили на меня убийц. А теперь пришли за помощью? Как трогательно.

— Послушайте, я клянусь, я не ведал об их намерениях! — в голосе графа прорезалась паника. — Я всё улажу! Мой дядя, Пётр Людвигович, служит в департаменте полиции! Он их в порошок сотрёт, им будет не до вас!

— И я должен поверить вам на слово? — Слово дворянина!

Иван медленно поднял голову. Его смех был коротким и безрадостным.

— Ваше слово не стоит и стёртого пятака, граф. Честный человек с разбойниками дел не имеет.

— Но если вы откажетесь, вы будете жить на пороховой бочке! — Давыдов перешёл на сдавленный шёпот. — Приедут новые люди. И они могут добраться до вашей жены… до сына.

Рука Ивана, державшая журнал, сжалась так, что побелели костяшки. Этого он и боялся.

— Этого бы не случилось, если бы вы держали рот на замке. Но раз уж случилось… — он встал, подходя к графу вплотную. — Будет сделка. Вы помогаете мне, я — вам. Но если ты, — Иван намеренно перешёл на «ты», впиваясь взглядом в глаза аристократа, — хоть на миг забудешь свою часть уговора, то сдохнешь. Как последняя собака. И ещё. Лечение — только в моём госпитале. Устрой это с твоими непримиримыми.

Давыдов отшатнулся, словно от удара, но в глазах его блеснуло облегчение. Он зло кивнул и выскочил из ординаторской.

Сомов готовился. Граф сообщил, что встреча у ручья, в пяти верстах от города. Идти придётся пешком — конь в ночи выдаст с головой.

Едва покинув крыльцо, Иван растворился в воздухе. Мир подёрнулся холодной рябью, звуки стали глухими, а собственное тело — невесомым призраком. Заклинание невидимости скрыло его от любопытных глаз. За воротами города он уже не таился, несясь в сером сумраке меж кустов и деревьев. Впереди, словно тёмный силуэт на фоне гаснущего неба, маячила фигура Давыдова на коне.

У ручья Иван снова замер, сливаясь с тенью векового дуба. Из-за скального выступа по тропе выехал всадник. Стройный, в идеально сидящей черкеске, с шашкой у пояса и винтовкой у седла. Движения полны хищной грации, осанка — уверенности хозяина этих гор. Он остановил коня в десяти шагах от графа.

— Где твой лекарь, граф? — в голосе звучало пренебрежение, обёрнутое в кавказский акцент.

— Он окажет помощь. В госпитале.

Горец усмехнулся. — Ты считаешь нас глупцами? Чтобы мы поехали в вашу мышеловку, к жандармам?

— Жандармов не будет. Слово дворянина.

— Мы договаривались обменять твою дочь на лекаря. Не на обещания.

— Вы хотите спасти мальчика? — нажал Давыдов.

— А ты хочешь увидеть дочь? — парировал горец.

Пауза повисла, тяжёлая, как могильная плита.

— Другого предложения у меня нет, — бросил Давыдов и, развернув коня, тронул поводья.

— Стой, граф, — окликнул его переговорщик. В его голосе не было угрозы, лишь констатация факта. — Если с мальчиком что-то случится… твоя дочь умрёт.

Граф молча кивнул.

— Через два часа я привезу племянника, — сказал горец. — Встречай у ворот города и проводи.

Переговоры окончились. Давыдов поскакал прочь, а Ивану нужно было бежать. Бежать быстрее, чем летит конь графа. Он предупредил Силантия Палыча, что едет к больному купцу Перевощикову. «Чёртов купец, — с досадой подумал Иван, несясь сквозь лес, — опять, верно, нажрался жирного, хотя велено диету блюсти. Одна печень осталась, а он её добивает».

Эта прозаичная мысль о чужой печени показалась ему дикой и неуместной на фоне смертельной игры, в которую его только что втянули.

В ворота города въехала арба с больным мальчиком, а конем управлял тот самый переговорщик. Арба свернула к госпиталю и медленно остановилась. Иван сбежал с крыльца и приоткрыл покрывало, которым был закрыт ребёнок.

— Чёрт! — выругался он. — В госпиталь нельзя, болезнь заразна.

— Что с ним? — спросил подъехавший к ним Давыдов.

— Бубонная чума.

Граф дернулся было:— Там же моя дочь, она тоже может заразиться.

— Она на женской половине. Мужчины туда сейчас не заходят, — успокоил кавказец.

— Давно он болеет и много у вас таких больных?

— Нет никого более, к отцу не так давно приезжал кунак с той стороны, он, похоже, и привёз.

— Турки специально хотят вас извести, не оружием так болезнью, — съязвил Давыдов.

— Нет, он бы так с нами не поступил, — возразил кавказец.

— Не важно, — перебил их Иван. — Его надо изолировать и как можно скорее. И да, привезите графу дочь. Не стоит откладывать, возможно, ещё кто-то заразился. Арбу уведите за ворота. В городе эпидемия нам ни к чему, я буду жить с мальчиком в палатке, которую вы поставите возле стен города. Все вещи, с которыми больной соприкасался, тщательно продезинфицируйте карболкой. Сожгите топчаны и всё, на чём вы там спите. И больных изолируйте отдельно от здоровых.

— Вчера у Арслана поднялся жар, и он жаловался на сильные боли в теле. Отец, беспокоясь, заметил необычные уплотнения на шее. Они были болезненными и покрасневшими, — рассказывал кавказец.

— Это бубоны, — подтвердил Иван, он видел такое на Балканах.

Палатку поставили быстро, принесли мешки со свежей соломой. Чтобы снизить высокую температуру, Иван обтирал Арслана спиртом и давал пить отвар из ивовой коры. Доктор следил за состоянием бубонов, накладывая на них припарки, иногда шепча заклинания. Через неделю бубоны уменьшились, и жар спал, стало ясно, что мальчик выживет. Спустя две недели Арслан наконец встал с постели, снова обретя здоровый цвет лица. Всё это время Иван не входил в город, а жил с маленьким пациентом в палатке.

— Как у вас дела в ауле? — спросил Иван кавказца, который привозил им в палатку еду.

— Слава Аллаху, никто больше не заболел, мы сделали всё, как ты сказал. Бельё и топчаны сожгли, всё в домах обработали карболкой. В ауле пахнет, как в госпитале, но никто не заболел. Спасибо тебе, Иван, — поблагодарил кавказец.

Дочку Давыдову вернули сразу же. Лизонька не заболела. Её взялся наблюдать Владимир Тимофеевич.

— Что же вы, Иван Васильевич, чуть ли не наслали на нас эпидемию. А если бы мы все заразились? — обратился главврач, недовольно кривясь. — Вам так сложно было поехать в этот аул. Не догадывался я, что вы так трусливы.

— Так ехали бы сами в этот аул, — не выдержал Иван.

— Что вы себе позволяете? — вскинулся главврач.

— Не стоит ссориться, — успокаивал их старый доктор. — Иван Васильевич, идите, вам следует осмотреть пациентов. Обход уже начался.

Когда Сомов вышел, седовласый доктор сказал:

— Вам бы, Силантий Палыч, тоже стоило успокоиться. Благодаря Ивану Васильевичу мы обрели хорошую репутацию и госпиталь теперь в благоприятном положении. Вы же понимаете, пациенты едут к Сомову.

— И что, поэтому он может мне дерзить? — возмутился главврач. — Мне теперь и слова против его не сказать?

— Успокойтесь, Силантий Палыч, всё уже позади. И окончился этот случай хорошо. Подумайте только, если бы Лизонька Давыдова заболела и разнесла повсюду эту чуму, вы бы тоже выставили её за ворота города?

— Слава Богу, что Елизавета Павловна не заразилась этой болезнью, — вздохнул главврач.

Зеркало в гостиной стало его врагом.

Каждое утро, застёгивая ворот накрахмаленной рубашки, Иван Сомов видел не себя. Он видел лицо, которое носил уже почти два десятилетия — лицо уважаемого пятигорского врача, мужа и отца. Но теперь сквозь эту привычную маску проступала чужеродная, неумолимая правда. Паутинка морщин у глаз стала глубже, в густых волосах серебрилась седина, а главное — рука, державшая бритву, порой мелко, едва заметно дрожала.

Целая вечность, прошедшая как один день. Тихая гавань после шторма. Давыдов сдержал слово — или же о нём просто забыли. Никто не приехал по его душу из столицы. Он врос в этот город, в этот дом, в эту жизнь. Но за всё есть цена. Каждая спасённая им жизнь, каждая хворь, отведённая от чужого тела его даром, отнимала крупицу у его собственной, заёмной. Он угасал. И скоро это станет очевидно для всех.

Пора.

Мысль была холодной, как сталь хирургического инструмента. Пора начинать охоту. Нужен новый реципиент. В Петербурге, в той прошлой жизни, он действовал в панике, схватив первого попавшегося. Теперь паники не было — была лишь глухая, выматывающая усталость и мрачная решимость.

И ещё — память. Эльгa. Какой она стала? Наверное, высохшей, древней старухой в чепце. Если вообще дожила. Эта мысль не вызвала ни злорадства, ни сожаления — лишь тень давно минувшего. Удивительно, но сейчас его сердце сжималось от другой, куда более реальной боли. Оленька.

Он повернулся к ней. Она сидела в кресле, сжимая в руках платок, и от одного её вида ему стало трудно дышать. Багаж у дверей казался чудовищным предательством.

— Ванечка… как же ты можешь? — её голос был полон слёз, но в нём слышался и давний, затаённый страх.

— Нас с Валентином… неужели я тебе больше не дорога?

Он опустился перед ней на колени, взял её холодные руки в свои. Слова застревали в горле.

— Оленька, милая… это ненадолго. Дела в столице. Я вернусь, слышишь? Я обязательно вернусь.

Ложь. Густая, вязкая ложь. Он смотрел в её заплаканные глаза и видел в них отражение собственного эгоизма.

— Я оставлю вам столько денег, что хватит на всю жизнь, — продолжил он, и слова эти показались ему пошлыми и пустыми.

— Бедствовать не будете. Только пообещай… пообещай, что Валентин станет врачом. Пусть он… пусть он продолжит моё дело.

— Слабое утешение, Ваня, — она покачала головой, и слеза скатилась по её щеке. — Моё сердце чувствует… ты не вернёшься.

Она не отняла рук, но он почувствовал, как между ними выросла ледяная стена. Иван поднялся. Поцеловал её в макушку, вдыхая родной запах её волос. Затем, не оборачиваясь, подошёл к двери. Каждый шаг отдавался болью в груди, словно рвались живые нити, связывавшие его с этой женщиной, с этим мальчиком, с этой украденной жизнью, которая парадоксальным образом стала единственной настоящей.

Закрыв за собой дверь, он на мгновение прислонился к ней лбом. Там, внутри, оставалось всё, что он научился любить. Впереди — лишь холодная пустота и новая охота за чужой жизнью.