37. Алекс

— Ты же знал, да, что она твоя сестра? — она уклоняется от поцелуя, сидя у меня на коленях.

— Догадывался, — выдыхаю я в её доверчиво обнажённую шею. Скольжу по ней губами вниз, до ямочки у плеча. А руками вверх по её бархатной коже, до груди. Заставляю её привычно вздрогнуть и прижаться сильнее к горячей плоти, что не хочет сейчас никаких вопросов. Хочет сладенького. Хочет её узкой глубины. И влажности. И усталого блаженства.

— И промолчал? — негодует Вика и снова отклоняется от моих изнемогающих без её поцелуя губ.

— Девочка моя, если я буду рассказывать тебе всё, что у меня на уме, тебе будет со мной неинтересно.

— Я же чуть все волосы ей не выдрала, — убирает она руки с моей шеи, наказывая меня.

— Об этом я тоже догадывался, — улыбаюсь.

Михаил для того и был к ней приставлен, чтобы не упустить ни слова. Но о том, что разговор выйдет у них таким эмоциональным, а проще говоря, что они сцепятся, как две дикие кошки, честно, не ожидал. Им же вроде нечего уже делить. К тому же, одна с ребёнком, вторая — беременная. Могли бы поговорить спокойно, как леди. Но как две истинные женщины они оказались непредсказуемы.

Жду, что же моя необузданная придумает дальше. Явно она не отдастся сегодня без боя. А значит ночь будет жаркой. А значит в копилку наших безумных бессонниц упадёт ещё одна золотая монета. Обожаю, когда она злится.

— Я ни секунды не сомневался в твоей победе, иначе ни за что бы тебя не отпустил.

— Сволочь, — скручивает она мои соски.

А-а-а! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Хватаюсь я руками за кровать. Ах, вот как? Хочешь жёстко? Ну иди сюда, коварная!

Разворачиваю её спиной и припечатываю к простыне между лопаток. Ну, как припечатываю: прижимаю нежно, как нашкодившего котёнка. И она шипит и вырывается, подставляя мне свою упругую попку. Подхватываю её снизу. Скольжу рукой по кругленькому животу. «Держись, малыш! Обещаю, твоей маме понравится!» И не жду, когда она попросит. Она и так уже выгибается под моими пальцами так, что я едва дышу от нетерпения.

— А так?

Моему локомотиву не нужно разрешение для входа в этот тоннель. И хоть это и тупик, но это самый сладкий тупик на свете.

— Сволочная сволочь, — стонет моя жена и подаётся сама. — Ненавижу твою скрытность.

— Да, моя девочка! — Неужели я ещё могу говорить? «Ненавижу» у неё всегда выходит круче, чем «люблю». И она отдаётся всей своей ненавистью с такой страстью, что я уже не слышу, что там она ещё ненавидит, я уже закатываю глаза и чувствую только одно: как ходит в ней мой кожаный поршень, а она выжимает последние судороги, сжимая его волшебными спазмами.

— Боже, беременность — это такое счастье, — прижимаюсь к её влажной спине. — Хочу, чтобы ты вечно ходила беременная.

— Дурак, — смеётся она. — Подожди, когда это будет полноценных девять месяцев. Посмотрю, что ты тогда запоёшь.

— Я буду звать тебя дирижабликом. И приносить в зубах вкусности. Потому что ходить тебе будет трудно. И ты всё время будешь хотеть есть.

— Кто тебе наговорил таких глупостей? — смеётся она, уткнувшись лицом в постель. — Скажи лучше, как ты хочешь отметить свой день рождения.

— О, боже! — она не видит, но я морщусь так, словно укусил лимон. — Не напоминай. Ненавижу свой день рождения. Но раз уж ты спросила, — веду губами по выпирающим позвонкам. — Давай проведём его в постели, пока ты не превратилась в дирижаблик.

— Я серьёзно, Алекс, — разворачивается она. Её губы так близко, но, честное слово, говорить — это самое бесполезное, для чего они сейчас нужны.

— И я серьёзно, — скольжу по ним языком, но она ловит его и прикусывает. Чёрт!

— У тебя не получится уйти от разговора.

— Хорошо. Тогда не хочешь рассказать о моём отце? — подпираю рукой голову. — Ты же ждала, что я спрошу сам?

— Ну-у-у, — копирует она мою позу. И не смотрит в глаза. Гладит по плечу. Понимаю: старается беречь мои чувства. И, честно говоря, когда я узнал об отце, первым желанием было поехать и встретиться с ним, с этим Александром Тимофеевым, или просто посмотреть со стороны. Но я решил, что пока не готов. Слишком уж это неожиданно. И я не знаю, как ко всему этому относиться.

— Он мне чужой человек, не стесняйся. Как он тебе?

— Вы очень похожи, Алекс, — вздыхает Вика. — Но он такой суровый, строгий, замкнутый. Мне показался очень требовательным, даже жестоким. Жена при нём и слова не смела сказать. Чай остыл, пока он расспрашивал, чем я занимаюсь. И он её даже не попросил, зыркнул на чашку, и она тут же пошла менять.

— И что ты ему рассказала? Чем ты занимаешься? — щекочу Вику кончиком её же волос, чтобы убрать с её лица эту серьёзную хмурость, видимо, отражающую выражение лица моего отца.

— Женским бельём, конечно, — передёргивается она, покрывается мурашками и убирает мою руку. — Это был такой неловкий момент. Но у него было такое невозмутимое лицо, вот совсем как у тебя сейчас. Как у тебя всегда, когда ты так усиленно стараешься скрыть свои чувства.

— И что же я скрываю? — подвигаю её к себе, убираю волосы, чтобы прижаться губами к её коже. Она так волшебно пахнет. Но мой номер опять не проходит.

— Наверно, тебе обидно, что его не было рядом. Что он никогда не интересовался тобой. Не вспоминал твою мать. Не пытался вернуться, её найти.

— Он пытался, — усмехаюсь я. — Пытался дважды. Один раз мама как раз была в роддоме. И второй раз, через год, бабушка ей тоже не сказала, а сама даже не пустила его на порог.

— Почему? — теперь она льнёт сама.

— Я не знаю, может, пыталась уберечь её от лишних разочарований, — обнимаю её покрепче. — Но она жалела об этом всю свою жизнь.

— Я возьму это на себя, мой несокрушимый ранимый Айсберг. Твою встречу с отцом.

Моя добрая, смелая девочка. Зарываюсь лицом в её волосы. Моё сокровище. Самое главное, что у меня есть. Моё счастье, что не просто упрямо сопит со мной рядом, она где-то давно глубоко внутри меня. В самом сердце, пульсирует, бьётся, качает горячую кровь. Часть меня, неотделимая, лучшая, и теперь уже навсегда.

— Я сделаю это сам. Я…

— Нет, — не даёт она мне договорить. — Доверься профессионалам. Мы с Полиной уже всё придумали. Но обещаю, что я буду рядом.

— Ты обещала научить меня целоваться, — заглядываю я в её блестящие хитринками глаза.

— Ах, да! Ты же у меня совсем дикарь, Алекс Берг, — приподнимает она мою голову за подбородок. — Тогда слушай. Правило первое: на девушку не надо набрасываться, как на кусок мяса. Смотри, вот так, — нежно касается она моих губ.

— Вот так? — сгребаю я её в охапку и не даю ей больше говорить. Не позволяю вырываться, ловя губами каждое её учащающееся дыхание, лаская, погружая в чувственные глубины, в которых и сам уже тону.

— Почти, — жадно ловит она воздух. — А о чём мы говорили?

— Что я люблю тебя. Хочу тебя. Нуждаюсь в тебе. Что ты лучшее, что у меня есть. Мой мир. Моя жизнь. Моя задорная зайка. Мой боевой поросёночек.

— Чур, я сверху, — заваливает она меня на спину, распластывая на кровати. — А тебе завяжем глаза.

Ну вот и признавайся ей после этого в любви!