Глава 7. Анна

Субботнее утро радовало своей погодой. Наконец-то солнце не так палит, поэтому можно немного расслабиться и выдохнуть. Мария сказала, что синоптики обещали дожди, а значит, ветер будет блуждать по дому и я наконец-то смогу вздохнуть со спокойным сердцем. Влажность тут другая, нежели в России, отчего процесс адаптации слишком сложный для меня. Да и вообще, я все еще скучаю по своей квартире. Интересно, меня ищут? Или просто наплюют, уволят по статье за то, что прогуливаю работу? Но одно я знаю точно: меня никто не будет искать, разве что Тетка, и то, будет только рада, что избавилась от меня. Никто не знает, что я – сирота. Точнее, у меня есть семья, но ей плевать на меня. Когда я утром спустилась в кухню, чтобы позавтракать, Мария уже была на ногах. – Добро утро, Ана, – сказала она по итальянски. – Доброе утро, – ответила ей на том же языке. – Как ты спала? – Хорошо. Целую неделю это был утренний ритуал, где я практиковалась после сна в итальянском языке. Мария говорила, что это нужно для того, чтобы я лучше и быстрее запоминала его. Что ж, здесь я с ней соглашусь. – Завтрак уже на столе, – ответила Мария. На тарелке была яичница, свежие овощи и тост с маслом. – Grazie, – поблагодарила я женщину и уселась за стол. Кофе тоже прилагалось к утреннему завтраку и его аромат наполнял меня силами. Через какое-то время в кухню зашел Диего. Он одарил меня нежным взглядом и сказал: – Доброе утро. Мы все хором пожелали ему прекрасного дня. Диего тоже уселся с нами за стол. – Как спала? – спросил он у меня. – Не плохо, – ответила ему. – Сегодня прохладно и я даже выспалась. – Видишь, Диего. Ана очень быстро учится! Меня забавляло, как они произносили мое имя на итальянском, без двойно “н” это походило на что-то экзотическое и короткое. – У тебя большой прогресс, – нежно ответил он, и я засмущалась. Казалось, что Диего совершенно отличен от всех, кто проживает в этом доме. Я чувствовала, что у него доброе сердце, которое приходится сковывать стальными оковами, чтобы ни в коем случае не стать такими же хладнокровными, как другие. Этим Диего и отличался ото всех, правда, он мало что рассказывал о себе. А Марии нравилось, что мы с Диего поладили. Мне чудилось, что Диего не особо любит кого-то впускать на свою территорию: чаще всего он может говорить о машинах и гонках, в которых хотел бы поучаствовать, а еще о еде, потому что ему нравится в тайне от Марии говорить. На этой неделе он пообещал, что если ему удастся уговорить Федерико по-шефствовать на кухне, то он приготовит что-то экзотическое и очень вкусное. Не знаю, как так вышло, но мне нравится проводить время с Диего, хотя, когда я замечаю ледяной взгляд Хавьера, то чувствую себя виноватой. Будто бы он осуждал меня за то, что я могу улыбаться… Но внезапно Хавьер зашел на кухню, и мы все разом пожелали ему доброе утро. Он был в одних шортах, и мне стало неуютно вновь видеть его обнаженный торс. Кажется, мои щеки опять залились румянцем. Тогда в ванной комнате, когда он просил натереть ему спину, я едва ли могла сдерживать дрожь. Я и вправду подумала, что сейчас Хавьер возьмет меня силой. Но он исключил это сразу же, но мне все равно стало не по себе. Когда он проходил рядом, то внутри все стягивалось в крепкий узел, который тянул и ныл в груди. Хавьер налил себе стакан воды и, опустошив его, кинул на меня взгляд, который словно щипал, как соль, попавшая на рану. Это было странно… А потом, не говоря ни слова, Хавьер удалился прочь. – Неожиданно было видеть Хавьера так рано, – произнесла Мария, тихо вздохнув. – Почему? – переспросила я, разжевывая яичницу. – Ну, хотя бы потому, что он встает в одно и тоже время, а наверху у него есть кувшин с водой. – М… – Он просто переживает, – вмешался Диего в наш разговор. – Сегодня важная деловая встреча. – Что за встреча? Диего обернулся и ехидно улыбнулся, склонив голову набок. – Прости, Ана. Но я не имею право разглашать дела Хавьера. Я поджала губы, а после, сделала пару глотков кофе. Я ждала, пока Хавьер спустится вниз, и, дождавшись, направилась в его комнату, чтобы застелить кровать, вымыть туалет и раковину. Всё это заняло у меня около получаса, а когда я вышла из комнаты, то открыла настежь окно. Сделала парочку других дел, прибравшись в кабинете Хавьера, который был настолько дорого отделан (я имею в виду кабинет, а не самого Хавьера), что я боялась прикасаться к чему-либо. В обед я спокойно кушала, правда, Диего уже не было, хотя он говорил, что будет до вечера в поместье. Найдя свободную минутку, я попросила у Марии клочок бумаги и карандаш. – Для чего тебе? – Я люблю рисовать, – призналась я ей. – Привычка детства, чтобы занять руки. Мария вначале неодобрительно отнеслась к моей просьбе, но всё-таки дала мне целую тетрадку в клеточку и небольшой карандашик. Опьяненная радостью, я пошла во двор, который выходил на прачечный домик, и, усевшись в тени, начала рисовать. В тетради начали вырисовываться изгибы гор, небольшие крыши домов. Я пыталась отдохнуть головой, потому что знала, что если буду очень много думать, то сойду с ума. Пока мне здесь рады и я чувствую себя в безопасности, поэтому… Почему бы и не насладиться немного? Раз Хавьер сказал, что не тронет меня (хотя какая-то часть меня в это мало еще верит), то наверняка он ничего мне не сделает, ведь так? Доверять людям в таком мире очень сложно, но я стараюсь. Пока я рисовала, во двор на бешеной скорости въехала машина. Я с тревогой обернулась и увидела, как охрана окружила Хавьера, который только что вышел из машины. – Vieni qui! (Быстрее, сюда!) – кричал Хавьер что-то, но я не понимала что именно. Я поднялась с места, чтобы лучше разглядеть. С заднего сиденья вытаскивали Диего, у которого была кровь. Он придерживал рану, из которой лилась кровь. Спрятав тетрадку и карандаш в карман своего фартука, я поспешила к Хавьеру. Тут же подоспела Мария. Она держалась холодно, кричала что-то на итальянском, чтобы перекричать вопли Диего. Я чувствовала себя как в замедленной съемке: несколько мужчин медленно несли Диего, Мария что-то неустанно кричала и жестикулировала, а Хавьер пытался передохнуть. Кажется, у него тоже ранение, но не сильное. А потом, когда я увидела, как один из охранников стремительным шагом идет ко мне, то все вернулось на свои места. Мужчина резко схватил меня за шкирку и что-то сказал, но я не разобрала. Из-за разницы в росте он практически волок меня в воздухе к машине. Закинул на заднее сиденье, и последнее, что я видела, так это рукоятку пистолета, которая прилетела мне в висок. Я отключилась, но как поняла, не на долго. Очнулась именно тогда, когда машину уже остановилась. Я несколько раз заморгала от яркого света, что слепил глаза. Голова немного кружилась, но через пару мгновение, все пришло в норму. Меня силой вытолкали из машины и я упала на коленки. – Serpente Russo! (Русская змея)– крича, чуть ли не рыча Хавьер. Я прищурилась, чтобы разглядеть его получше и заметила, что из его виска текла кровь. – Serpente Russo!!! – повторял он много раз, потом подошел к дереву и трижды ударил в него кулаком. – Serpente Russo! Che odio! Diavolo! (Русская змея. Как же я ненавижу! Дьявол! ). Я обомлела от страха, который постепенно сковывал тело. Кажется, Хавьер не в себе или… Я не знаю, что у него произошло, но он выглядел разъярённым. Я медленно поднялась на ноги, чтобы Хавьер меня не заметил. Кажется, мне нужно бежать. Вокруг какая-то опушка, похожая на редкий лесок. Меня вывезли сюда силой, Хавьер ругается, и в его контексте есть слово Russo, что в переводе означает «русский», а я русская. Значит мне не сдобровать… Я медленно попятилась, шаг за шагом, пока не наткнулась на бревно и не приземлилась на задницу. Хавьер тут же оказался рядом, продолжая ругаться. Одним быстрым движением он поднял меня на ноги и, прижав к массивному стволу дерева, спросил, нависая надо мной: – Mi hai denunciato, vero? Rispondi! ( Ты меня сдала? Отвечай!) Пока я пыталась отдышаться от страха и ужаса, он пристально вглядывался в мои глаза. Однако и слова не могла произнести. – Mi hai denunciato, vero? Rispondi! ( Ты меня сдала? Отвечай!) – крикнул он мне в лицо и я зажмурилась. Язык по прежнему не воротился, и я просто напросто начала плакать. Мне было страшно… Хавьер продолжал давить на меня. Он долго не церемонился, просто приставил к виску дуло пистолета и еще раз спросил: – Mi hai denunciato, vero? Rispondi! ( Ты меня сдала? Отвечай!) – Non ti capisco!! (Я тебя не понимаю!) – почти прорыдала я, одновременно крича. – Non ti capisco!! (Я тебя не понимаю!) Перед глазами у меня стоял образ Хавьера, размытый от слёз. Он продолжал держать холодное дуло у моего виска. – Я не понимаю тебя, Хавьер, – заговорила я по-русски. – Чего ты от меня хочешь? Ты хочешь убить меня? Так убей! Я не понимаю, что происходит! Я… я… Но Хавьер стоял на своем. Он направил дуло пистолета, сильнее вдавливая его в лоб, а потом еще раз спросил: – Mi hai denunciato, vero? Rispondi! У меня не было ему что-либо объяснить, поэтому я зажмурила глаза, продолжая горько плакать, с моих уст сорвалось едва слышное: «Я не понимаю тебя, Хавьер», – а после я услышала глухой щелчок. Я продолжала тяжело дышать, а сердце, казалось, пропустило удар, когда я почувствовала, что дуло пистолета убрали от моего лба. Когда я поспешила открыть глаза, то увидела удивлённое лицо Хавьера. – Non ti capisco!! (Я тебя не понимаю!) – произнесла я, чувствуя, как меня охватывает новая волна истерики. Но в этот момент губы Хавьера уже накрыли мои. Тепло, которое внезапно охватило меня, наполнило лёгкие. Казалось, я вот-вот задохнусь, но… Истерика отступила. Последний раз я целовалась, когда мне было пятнадцать. Это было на спор с одним из моих одноклассников, и поцелуй получился довольно невинным. Я никогда раньше не встречалась с молодыми людьми, и это был мой первый настоящий поцелуй. Поцелуй Хавьера был страстным и горячим. Я попыталась сделать глубокий вдох, но не смогла. А он… Он продолжал настойчиво целовать меня, словно это было его самым большим желанием в жизни. Я совершенно не понимала, что происходит. Хавьер прижал меня к стволу дерева, и я осторожно, словно подчиняясь чьей-то воле, закинула руки ему на шею. Я не открывала глаза, потому что мне было страшно… Я не знала, целуются ли люди с открытыми глазами или закрывают их. Но одно я знала точно: этот поцелуй успокоил мою нарастающую, как тайфун, истерику. Она просто исчезла, как будто её и не было. Это было похоже на то, как маленький младенец получает соску, которую так долго желал. Казалось, весь мир вокруг нас замер, позволяя нам насладиться этим внезапным, но таким страстным поцелуем. А через какое-то мгновение Хавьер разорвал поцелуй. Я собрала все силы, чтобы открыть глаза. Они были мокрыми от слёз, которые не успели высохнуть на щеках, и этот солёный привкус вызывал раздражение. Хавьер смотрел на меня с искренним удивлением, словно не мог поверить, что только что произошло между нами. Но уже через мгновение он снова стал таким, каким был раньше, словно ничего не случилось.\ – Ok, mi hai convinto. Scusa. (Хорошо, ты меня убедила, прости.) – протараторил он, а я продолжала стоять как вкопанная, потому что уже совершенно не понимаю, что происходит в его гребаном мире! Хавьер подошел ко мне и взял меня за руку, а после потащил к машине, но я вырвала руку и громко прокричала: – Я НИКУДА НЕ ПОЕДУ! Хавьер замер на месте. Я сообразила и быстро вспомнила фразу на английском: – Open the translator and listen to me! Хавьер не торопился этого делать, но все же, открыл телефон и поднес его мне, чтобы я сказала в микрофон то, что хочу. – Объясни, черт возьми, что происходит? Почему ты хотел меня убить? – сказала я на русском, и переводчик сразу же перевел это на итальянский. Хавьер мне ответил: – Потому что меня кто-то сдал. И единственная зацепка была указана на тебя. Я складываю руки на груди, кивнув головой на переводчика. Удивительно, но Хавьер шел на контакт со мной, по всей видимости, ошарашенный не менее, чем я, таким исходом событий. Поэтому я спросила: – Как я могу тебя сдать, если я не понимаю итальянский? Хавьер что-то мыкнул в ответ и убрал телефон. А после указал на машину, чтобы я в нее села. Моя задница и коленки ныли от неудачных приземлений. Прическа и вовсе растрепалась. Но мне было все равно. Я думала лишь о двух вещах: Во-первых, Хавьер меня поцеловал. Во-вторых, он думал, что я его сдала, и не убил. В этом, несомненно, есть смысл, но какой именно – я узнаю позже.