54. Финал

Илай Белорецкий

— Благодарю за информацию, Илай, — Александр Павлович задумчиво потирает подбородок. — Мой сын в последнее время сам не свой, но я не догадывался, что все так серьезно. Говоришь, Ян не только напал на преподавателя, но и с Дамианом подрался?

— Все верно. Мне сложно об этом говорить, — сочувственно свожу брови, — но как друг я считаю, что неуемную энергию Яна нужно направить в правильное русло. И это не Альдемар.

— Об этом не беспокойся, — твердо говорит он. — Я жалею, что сразу не отдал его по своим стопам в военную Академию — не нужно было слушать мать.

Киваю, поднимаюсь с кресла в офисе и на прощание протягиваю руку отцу Захарова.

— Всего доброго, Александр Павлович. Я был уверен, что вы примите правильное решение.

— Спасибо за откровенность. И будь уверен, этот разговор останется между нами, — он провожает меня до лифта, и когда двери смыкаются, я ловлю в отражении свою довольную улыбку.

Раз Захаров считает, что разболтав Ренате о Бессмертном, он сделал мне одолжение — ведь я бы никогда не решился на это признание, я решил отплатить ему тем же.

Добродетель за добродетель — уверен, служба пойдет Яну на пользу.

Сажусь за руль и набираю Эстер:

— Почему ты звонишь мне, когда уже должен быть у сцены? — отчитывает меня без приветствия.

— Были срочные дела, я успеваю к началу, — бросаю взгляд на запястье — большие дебаты вот-вот начнутся. — Ты сделала то, о чем я просил?

— И не подумала, волчонок. Я за честную игру.

— Эстер, — давлю на нее. — Ты же знаешь, с Сафиной нельзя иначе.

— За полвека в дебатах я не нарушала правил, не собираюсь делать этого и сейчас, — отрезает бабушка. — И если ты решил унизить юную деву, значит, я неправильно тебя воспитывала.

— Что сложного-то? — закатываю глаза. — Я лишь прошу убедиться, чтобы начинала Рената.

Ответом мне служат гудки, но я знаю, что Эстер успеет попросить комиссию поставить Сафину первой.

Тему выступления мы пока не знаем — в этом и весь подвох больших дебатов: ты получаешь конверт уже на сцене, за десять минут до самого выступления. Никаких заготовленных речей и времени на поиск информации.

Только голова и заметки.

Битва здесь и сейчас.

И эта схватка — первый раз, когда мы с Ренатой встретимся после паузы.

Две недели без нее тянулись мучительно долго, а теперь мы схлестнемся на сцене.

Какая ирония.

Выжимаю педаль газа и рулю к Альдемару — наверняка, там уже собрались представители других вузов, пресса и наши преподаватели. Они ждут зрелища и моей очередной победы.

А я жду ее окончательного ответа, ведьма до сих пор не сказала, готова ли меня принять.

Обнадеживает лишь то, что она всегда отвечала на мои сообщения. Пусть коротко, но зато каждый раз, когда я видел на экране «Рената», я облегченно выдыхал.

Все эти «И тебе спокойной ночи», «С Новым Годом!» и «Я с Ильдаром на приеме у врача» связывали нас невидимой нитью и давали мне надежду на прощение.

Как же я его желал! До скручивающихся поджилок. Больше, чем чего-либо в этой жизни.

Прорываюсь в актовый зал через плотную толпу людей у входа и сразу замечаю ее — Рената стоит у сцены и растерянно ищет меня глазами.

Моё.

Сердце с разбегу врезается в ребра, колотясь о них снова и снова, пока мне не становится физически больно. Но это приятная боль — я чувствую себя живым.

Спускаюсь к ней, игнорируя всех, кто обращается ко мне по пути.

— Привет, ведьма, — приподнимаю уголок губы.

— Привет, — ловит мой взгляд. Ее глаза блестят сильнее, чем обычно.

— Что-то случилось?

— Я… я не знаю, — поджимает губы. — Сегодня утром Ильдару стало хуже, его забрали в больницу, я должна быть там с ними.

— Наоборот, ты должна быть здесь — ты борешься за него, ведьма.

— И это тоже неправильно, Илай, — она вертит головой. — Я не хочу с тобой сражаться… Я не должна была приезжать…

— Пойдем, — беру ее за руку и увлекаю за сцену.

Рената безвольно шагает следом, и, когда мы оказываемся в самом дальнем углу, где-то между пыльными занавесками, я разворачиваю ее к себе:

— Смотри на меня, Рената, — приподнимаю ее подбородок. — Ты выйдешь и сделаешь то, что должна.

— Только не против тебя, — поджимает губы. — Нельзя воевать против тех, кого любишь.

— То есть, — не дышу, — ты приняла решение?

— Давно, — выдыхает шепотом.

— И? Мы вместе?

— Мы вместе, Бес, — поджимает губы. — Всегда будем.

— Моя Ли...

— Я много думала и взывала к своей гордости, но мои чувства сильнее. И я знаю, что они взаимны! Я просто не смогу без тебя, Илай: ни без одного, ни без другого, — хрипло смеется. — И да, я хочу жить вместе.

Ее слова запускают в организме цепную реакцию: замки и засовы, сковывавшие меня все это время, с лязгом срываются один за другим, и я наконец могу вдохнуть полной грудью.

Сгребаю ее в объятия, нахожу губы и впиваюсь в них, не давая нам обоим продохнуть.

— Не делай так больше, — шепчу ей в рот между поцелуями. — Не заставляй меня ждать.

— Не буду, я знала, что «целую вечность» ты не выдержишь, — обнимает мой затылок, углубляя поцелуй.

Лижу ее язык так, что забываю, где мы находимся, пока голос ведущего в колонках не приводит нас в чувства.

Рената отрывается и смотрит на меня с поволокой:

— Илай, я все решила, я не выйду.

— Ты выйдешь, Ре-на-та. И речь не о нас, — поглаживаю пальцем ее щеку. — Я не смог уберечь брата, ты убереги своего.

— Что ты задумал? — хмурится она. — Илай, я надеюсь, ты не…

— Нас просят на сцену, — обнимаю ее за плечи и подталкиваю к выходу из-за кулис.

— Илай!

— Для меня честь сражаться с тобой, ведьма. Пусть это будет зрелищно.

Прожекторы слепят, но даже сквозь них я замечаю на первом ряду родителей. Они всегда приходили болеть за нас с Гордеем, но сегодня я планирую их разочаровать.

Эстер сидит неподалеку, и судя по недовольному лицу Гильотины — она мне в этом поможет.

— Ораторы, прежде, чем вы получите конверты с темой, пожмите друг другу руки! — командует модератор, и мы с Сафиной встречаемся на середине сцены.

Беру ее тонкую ладонь — она совершенно ледяная, а в глазах — чистейший страх.

— Это самый правильный финал. Удачи, Ренашка, — проговариваю одними губами, заставляя ее улыбнуться.

— И тебе, Балалайка.

Расходимся по кафедрам и нам выносят конверты.

— Рената Сафина отстаивает позицию «За» и выступает первой, Илай Белорецкий держит слово вторым и защищает позицию «Против».

Нахожу взгляд Эстер и едва заметно киваю, на что получаю лишь презрительный прищур.

— Уважаемые члены жюри, вы готовы? Отлично! Итак, ораторы, ваши десять минут начинаются… сейчас! — проговаривает ведущий, и в колонках раздается мелодия, отсчитывающая время подготовки.

Вскрываю конверт.

«Имеем ли мы право отделять творчество от личности автора — или каждое произведение неизбежно несет на себе моральный отпечаток своего создателя?»

Великолепная тема, чтобы закрепить за собой звание победителя.

Вижу, что Рената склонилась над заметками — кончик ее карандаша виляет с бешеной скоростью.

Улыбаюсь и вывожу на своей заметке лишь одно предложение.

— Итак, ваше время вышло, — слышу голос ведущего одновременно с тем, как замолкает музыка. — Слово Ренате Сафиной, позиция «За».

Ведьма настраивается и начинает:

— Мы слушаем музыку людей, которых не пригласили бы к себе домой, читаем книги авторов, с которыми не стали бы дружить, восхищаемся картинами тех, чьи поступки вызывают отвращение, — она обводит зал взглядом. — Потому что творчество — это не биография, а результат. Любое произведение — это пространство интерпретации, в нем важен не тот, кто сказал, а что именно было сказано и как это отзывается в нас.

Сафина начинает несмело, но к середине выступления входит в раж, как всегда бывает на сцене под вспышками камер, и выдает все более весомые аргументы.

Уверен, ведьма смогла бы и сама приблизиться к победе. Но не на глазах у комиссии, полной друзей моего отца.

Мне нужны гарантии.

— Личность автора может быть предметом отдельного разговора, но не поводом выключить фильм или закрыть книгу, — Рената заканчивает свою речь. — У меня все. Спасибо!

Зал переливается овациями, а когда они стихают, все переключаются на меня:

— Тезис о том, что автора можно отделить от его творчества, удобен, — начинаю спокойно. — Он позволяет нам наслаждаться результатом, не задавая лишних вопросов. Мы можем сколько угодно говорить, что искусство живет своей жизнью, но это иллюзия.

Делаю паузу, смотрю на Ренату и говорю свою финальную фразу:

— Однако, я нахожу доводы своего оппонента достаточно убедительными и воздержусь от развития дальнейших аргументов. У меня все. Спасибо.

По аудитории прокатывается волна недовольства, а комиссия начинает перешептываться.

Если бы я вовсе промолчал — это сочли бы нарушением регламента, а так — всего лишь слитое выступление.

— У вас еще три минуты, — говорит ведущий. — Прошу, продолжайте.

— Я все сказал, — отвечаю твердо. — Благодарю за внимание.

Мне даже не нужно поворачиваться на Ренату — моя щека скоро вспыхнет от ее огненного взгляда, а вторая — от взгляда отца.

Впервые за много лет на доске победителей будет красоваться не наша фамилия.

— Что ж, тогда мы попросим уважаемую комиссию объявить итоги.

Софиты переводят на стол жюри, и председатель комиссии берет слово:

— По итогам прослушанных нами кхм-кхм монологов — победа в дебатном сезоне присуждается студентке первого курса Академии Альдемар — Ренате Сафиной.

— Илай, что ты наделал! — слышу прежде, чем ведущий выталкивает опешившую Ренату вперед, на сцену выносят огромный чек, а сверху сыпятся золотистые конфетти.

— Улыбочку на камеру! — ее разрывают на части.

— И сюда!

Подхожу сзади, сую исписанную заметку в карман ее пиджака и исчезаю за сценой, не желая мешать. Поколотить меня Рената успеет и позже.

— Илай, — первой ко мне подбегает мама. — Зачем ты сделал это?

— Ей нужнее. Она лечит брата.

— Но зачем же так? — цокает расстроенно. — Разве без публичного позора мы бы не нашли способа помочь семье твоей избранницы?

— Ренате не нужны мои деньги — она отказывалась от помощи. Теперь у нее будут свои.

Мама качает головой, а затем смягчается:

— Молодец, это мужской поступок. Ты ведь познакомишь нас? Не терпится узнать ее поближе.

— Это не мужской поступок, а плевок в лицо! — между нами ударяет трость Эстер. — Неужели ты думаешь, что она не выиграла бы без твоей жалкой подачки?

— И тем не менее ты помогла мне, — улыбаюсь прохладно.

— Тебе помог случай, — Эстер качает головой. — Я не имею отношения к очередности ваших выступлений. Пойду к Ренате, наверняка, она вне себя от злости. Прошу меня простить.

— Не слушай Соломоновну, — улыбается мама. — Старое поколение слишком привязано к традициям. Так что, ты представишь нас?

— Представлю.

Приоткрываю кулису, но Ренаты уже нет на сцене. Иду в противоположный угол закулисья, но нахожу там только Эстер.

— Ты нашла Ренату?

— Юная леди только что была здесь, но я не успела ее догнать, — Эстер оглядывается по сторонам. — Не могла ведь она исчезнуть с таким большим чеком.

— Наверное, она на интервью. Я посмотрю у входа, — бросаюсь к лестнице.

— Волчонок, — вдруг окликает меня Эстер. Она совсем бледная и держится за сердце.

— Ба! — подхватываю ее. — Ба, ты в порядке?

— Дурно, — она вяло обмахивается ладонью.

— Эстер Соломоновна, Вам плохо? — к нам подбегает кто-то из преподавателей.

— Ей нечем дышать! Нужна помощь.

— Эстер Соломоновна, идти можете? Вам нужно на улицу, — ей помогают выйти на воздух.

Бью по карманам, нахожу телефон и вижу на экране пропущенный звонок от Ренаты. Перезванивать некогда, поэтому смахиваю уведомление и вызываю скорую помощь.

Чуть позже измеряю больничный коридор шагами в ожидании врача.

— Большей глупости и выдумать было нельзя! — в сотый раз цедит отец. — Позорить свое имя ради… не пойми, кого.

— Это все, что тебя сейчас волнует? — огрызаюсь.

— Еще меня волнует, где же хваленая подопечная Эстер, которой ты отдал свою победу, — произносит с вызовом.

Это ранит. Впопыхах не было ни минуты заподозрить неладное, а сейчас я начинаю переживать.

— А где мама? Ее тоже здесь нет! — выпаливаю. — Лучше бы подумал о том, что бабушке плохо.

— Странно вообще, что ей так долго было хорошо. И не смей повышать на меня голос, — тычет в меня пальцем.

— С удовольствием, — бросаю и ухожу в конец коридора.

Мне обидно за Эстер. Она не была идеальной матерью, но такого отношения к себе она явно не заслуживает.

Стоя в одиночестве, наблюдаю, как за окном ветер хаотично треплет снежинки, достаю телефон и хочу набрать Ренате, но сообщение от нее приходит раньше.

Сообщение, разделившее мою жизнь на до и после:

Рената: Вот теперь мы квиты. Получить от тебя желаемое оказалось так просто, что даже скучно. Наконец-то я могу выдохнуть и послать тебя подальше, Белорецкий. Не желаю знать ни тебя, ни твою сумасшедшую бабку! Если будешь плакать, пропей антидепрессантов, чтобы полегчало.

Экран расплывается перед глазами, превращаясь в смазанное пятно, а больничные звуки сливаются в один противный писк.

— Илай Эдуардович! Илай Эдуардович! — настойчиво повторяет врач, тормоша меня за рукав. — Идемте со мной. Скорее.

С каждым шагом до палаты внутренности леденеют.

Умоляю, только не Эстер!

Он медленно отворяет двери, и от открывшейся картины скопившийся в горле ком со свистом проваливается внутрь.

— Облагоразумьте бабушку! — недовольно произносит врач. — У нее предынфарктное состояние, и стоило мне покинуть палату — она курит в окно!

Выдыхаю, прикрыв глаза.

— Я вам не бабушка, молодой человек, — урезонивает она довольно пожилого врача. — Кто ведает, сколько мне отмерено — умирать, так с музыкой. И вызовите моего домашнего доктора, местным живодерам я не дамся.

— Прошу нас простить, — наспех извиняюсь перед врачом. — Я поговорю с ней.

Подхожу к Эстер, которая расположилась у подоконника и потягивает тонкую сигарету, изящно стряхивая пепел в пустую зеленоватую вазу.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — смотрю на нее исподлобья. — Это случилось не в первый раз, я правильно понимаю? Ты поэтому торопила меня с бумагами?

— Вздор. Просто в актовом зале было слишком душно…

— Эстер! — прикрикиваю. — Что с тобой?

Она затягивается напоследок и переводит на меня усталый взгляд:

— Возраст, волчонок, со мной возраст, — произносит глухо. — Это третий приступ за последнее время…

— Ба, — прижимаю ее к себе. — Мы вылечим тебя!

— Старость не лечится, волчонок. Мой дух готов жить вечно, но не мое тело: оно стареет и чахнет.

— Ты рвешь мне душу, Эстер.

— И все-таки она у тебя есть! Это хорошо. — мягко хлопает меня по спине. — Не печалься, волчонок, я оставлю после себя достойного человека — тебя. А теперь отвези меня домой — лучше умереть в постели с золоченым подголовником, чем там, где тебя закусают клопы.

— У нас нет клопов. И, между прочим, мы спасли вам жизнь, — сурово отзывается вернувшийся в палату врач.

— Что ж, я выпишу вам чек, — Эстер опирается на трость и шагает к выходу.

— И добавлю — умирать Вам рановато, а вот покой соблюдать следует непременно. И запретите ей курить!

— Всенепременно, — киваю на прощание.

— Идем скорее, — торопится Эстер. — Наверняка, твои родители уже разорвали бедную Ренату в клочья.

— Ренаты здесь нет, — отрезаю. — Да и вряд ли ее теперь можно назвать бедной.

— И то правда. Надеюсь, ты гордишься своим решением, — многозначительно произносит бабушка.

— Кто-то же должен жертвовать на благотворительность для отбросов, — криво усмехаюсь, сжимая в руке телефон.

Пока Эстер обменивается «любезностями» с отцом и выясняет, почему Маргарита не явилась встретить любимую свекровь, я перечитываю злосчастное сообщение и чувствую, как мои глаза наполняются чернотой.

Теперь мы квиты…

Красиво подвела. Ничего не скажешь.

Сафина всегда была достойным игроком — и этот ход я, как ценитель хороших подстав, могу назвать безупречным.

Вот только тупая боль кровоточащего сердца выдает во мне наивного идиота, решившего поверить, что его тоже могут полюбить.