Глава 5. Узнавание

Марианна

Так странно, что то, что он сделал со мной на полу в кабинете было больше унизительно, чем больно. Тогда ночью было больнее.

Глеб поднял меня на руки, отнес в ванную и вымыл всю с головы до ног, хотя ему пришлось присесть на бортик ванны, чтобы самому не свалиться. Было видно, как его это вымотало.

Меня вымотало тоже. Я плакала, кричала, кусалась… он показал свою руку.

— Давай обработаю! — Испугалась я.

Такая страшная рана от моих зубов уже начала наливаться сине-фиолетовым и опухать.

Но Глеб засмеялся:

— Нет уж, будет боевой шрам! Буду рассказывать истории о том, как его получил. В подробностях… — мечтательно заявил он.

У меня до сих пор было ощущение, что в попе застрял его член. Твердый, огромный, растягивающий.

— Больно? — Спросил он вдруг тихо, когда я потрогала себя там.

Опустила глаза.

Почти нет. Но то, что он заставил меня говорить, и то, как имел…

Я понимаю, что и в той сауне меня могли распечатать не только в одном месте.

Было бы мне так же больно?

Позаботились бы они о том, чтобы ничего не повредить?

Я все чаще думала, что мне повезло.

Но иногда, что я ненавижу Глеба. Он спас меня. Но сам сделал все то, что грозило мне у бандитов. Так чем он лучше?!

Я зыркнула на его всклокоченные волосы. Джинсы он так и не снял. Имел меня, просто расстегнув ширинку. Между делом.

Урод. Мудак!

Я мысленно захлопнула рот. Мама не разрешала мне материться. Но моя мама сама продала меня таким людям, о которых можно только матом. Так что мне теперь? Молчать?

Горячие грубые пальцы прошлись по моей груди, сжали сосок.

Я сгорбилась и съежилась, стараясь казаться меньше.

— Знаешь, что… — Глеб вдруг задумался. — А ну пошли.

Он снова подхватил меня на руки, как будто я сама не могу ходить. Могу. Только осторожно.

Но он отнес меня в свою спальню, уложил в постель и отошел, стаскивая свои джинсы.

Лег рядом, провел рукой по всему телу. Я была бледная, а он загорелый, и этот контраст смотрелся очень ярко. Возбуждающе. Чертово животное. Тварь с волчьими глазами.

Тварь тем временем развела мои колени, устраиваясь между ними.

Я сдвинула их обратно, и конечно они были разведены снова, рывком и грубо. Зато потом…

Он вдруг опять накрыл меня между ног горячим ртом, как тогда, в ресторане, и я вдруг задрожала не от боли и гнева, а от сладкого тянущего ощущения, которое пробежало по всему телу сразу, но сосредоточилось внизу живота.

Здесь, в постели, где не было за занавеской чужих людей, запахов, звуков, где мы были только одни, то, что он делал было еще слаще, чем тогда.

Горячо и сладко, до самозабвения, до обморока. Сначала я еще как-то держалась, хотя низ живота стягивало и скручивало судорогами, но когда Глеб вдруг вставил в меня пальцы. И во влагалище, и в саднящую после всего попу, я вдруг не выдержала и как будто сорвалась с высоченной скалы. Летела вниз и кричала, кричала во все горло, так мне было хорошо!

Отголоски боли только добавляли удовольствия, аж страшно было, что такое может случиться с человеком.

И злой волк-Глеб, выпустив меня из рук, откинулся на подушки, самодовольно улыбаясь. Прикрыл меня, притихшую одеялом и лизнул в губы, словно и правда был волком.

— Спасибо… — прошептала я в его плечо, проваливаясь в сон.

***

Иногда мне кажется, что я изучила и узнала волка внутри Глеба. Не приручила, нет, но научилась узнавать моменты, когда он готов броситься и предотвращать их.

Если слушаться его во всем, то волка почти не видно, и Глеб смотрит тепло, даже жарко.

Если ходить голой по дому, встречать его в футболке, которую он оставляет после утренней тренировки и сразу опускаться на колени, обнимая его член губами, то Глеб добрый, ласковый, доводит меня потом пальцами и языком до оргазма, шепчет благодарно и заказывает что-нибудь вкусное. Ему нравится, когда я сижу у него на коленях, а он кормит меня то рисом с острым мясом, то чизкейком с карамелью, то маленькими пирожными с заварным кремом, который он потом слизывает с моих губ.

И укладывает меня спать рядом, перед сном обязательно тщательно выполняя предписания врача и массируя пальцами меня изнутри. Он тяжело дышит и возбуждается, но уходит в ванную, не трогая меня, а потом спит рядом, прижимаясь ко мне, горячий и сильный.

И опасный.

Потому что стоит ошибиться, стоит отказаться есть овощи, которые он заказал, потому что я не люблю цветную капусту или случайно запереться в ванной, принимая душ, как ему сносит крышу!

Он врывается в ванную, он ссаживает меня с коленей и превращается в безумного тирана, который сначала насильно устраивает то, от чего я отказалась, а потом наказывает меня.

После капусты он засунул мне член в рот до самого горла, объясняя, что надо принимать все, что он считает нужным мне давать, а в ванной снова отымел в попу, перегнув через бортик вниз головой и заливая шампунь вместо смазки.

А когда я тихонько плакала, отказывая выходить, пришел и надавал оплеух, чтобы я прекратила истерить, а потом велел собираться в ресторан.

— Я что, зря тебе покупал все эти дорогие шмотки? Чтобы они дома мертвым грузом валялись? — рявкнул он, уходя к себе. — Начипурься там, как сама хочешь, мне похуй, но чтобы у меня была красивая улыбчивая женщина, а не вот это ревущее нечто!

Мне бы было спокойнее, если бы он показал, какое платье надевать, но я не решилась сунуться в спальню и выбирала в той комнате, где спала первое время.

Все платья были слишком открытые и слишком шикарные, я даже не знала, как такое носить. Но кое-как справилась с одним из них, с трудом сообразив, что оно надевается на одно плечо. Фигуру оно подчеркивало просто шикарно! Жаль, что Глеб был прав, я сама увидела, какая я худая в нем. Там гораздо лучше смотрелась бы полная грудь и крутые бедра.

Колготок не было, только чулки, зато я нашла туфли на не очень высоком каблуке.

И… Я думала, что все будет хорошо!

Но когда я зашла в кабинет, где он уже ждал меня в брюках и шикарной кофейной рубашке под цвет глаз, он бросил на меня только один взгляд и скривился:

— Краситься ты тоже не умеешь? Что за бледная моль?

— Не умею… — ответила я и ушла обратно, попытавшись что-то сделать с лицом. Но если с помадой и тушью я справилась, то подвести глаза правильно так и не удалось. Я вернулась к Глебу слегка только размазав тени по векам.

Он сплюнул:

— Продавщица тетя Глаша. Теперь тебя на курсы макияжа записать? Когда, кстати, кулинарные начинаются?

— Завтра… — прошептала я, потупившись. Мне было страшно идти туда одной, хотя Глеб обещал отвезти и забрать меня.

— Что еще ты не умеешь как нормальная женщина, а? — Раздраженно скривился он. — Не баба, а чурбачок-заготовка с дыркой. Ах да, даже без дырки! И ту пришлось самому проковыривать!

Я вспыхнула и чуть не заплакала. Только закусила губу, помня, как его бесят мои слезы.

— Где ты вообще воспитывалась? — Спросил он меня уже в ресторане. Он снова сам заказал мне еду и снова наорал. На этот раз за то, что я как-то неправильно ела странные кусочки теста в соусе, хотя рядом лежали приборы, которые показались ему элементарными.

Настроение у Глеба становилось все хуже и хуже, и страх того, что ждет меня вечером охватывал меня все сильнее.

Ресторан был расположен на втором этаже, на галерее, под которой, на первом, оказывается был танцпол. Сначала мы поели и выпили вина, а потом зазвучала музыка, которую пришлось перекрикивать, чтобы общаться.

Я попыталась рассказать про наш город, но приходилось повторять каждую фразу по два раза, и кажется, Глебу это не было интересно.

Он встал со своего места, подошел ко мне и потянул вверх за руку.

— Пойдем потанцуем, — громко сказал он мне прямо на ухо, отчего мурашки разбежались по всему телу, а его горячая рука нагло легла на мое бедро, как будто я была его собственностью.

Мы спустились вниз, и я попробовала повторить то, что делали девушки вокруг меня. Они томно извивались, подняв руки вверх и крутя попой. Мне казалось, что я удачно повторяю их движения, но Глеб, который двигался как настоящий бог танца, при взгляде на меня морщился, будто у него болел зуб.

Одна из девушек, смерив меня презрительным взглядом, придвинулась к нему совсем близко, практически задевая его бедром, сползла вниз, развела колени и поднялась, уже глядя в его темные глаза. Он просунул свою ногу между ее бедер и дальше они устроили такие грязные танцы, что мне оставалось только открывать рот и поклясться себе даже не пытаться повторить что-то такое.

Взгляд Глеба не сулил ничего хорошего мне, но мне не нравилось, как его рука вольготно лежала на бедре той девушки. Он что-то шепнул ей на ухо, она улыбнулась, стрельнула глазами в мою сторону и ушла куда-то, покачивая бедрами и оглядываясь.

— Станцуй для меня, — сказал Глеб, вернувшись ко мне. — Ну! Покажи мне, что ты нормальная девчонка, а не чурбачок! Какого хера я заплатил за тебя столько бабла, если ты во всем никакая!

— Я не умею танцевать, — честно сказала я. Посмотрела туда, куда ушла девушка и добавила: — Прости.

— На курсы опять слать?.. — В голосе его был яд, а дыхание обожгло алкоголем. — Может, тебя и трахаться научат на каких-нибудь курсах! Ты на дискотеки не ходила в своем тараканьем захолустье? Чем ты там вообще занималась? Сидела на печи, ковыряла в носу?

Он опять кинул взгляд туда, куда ушла девушка, и я вдруг все поняла.

— Ты хочешь ее, да? — Неожиданно для себя спросила я. — Хорошо, я побуду здесь.

— В смысле? — Поднял брови Глеб. — Тебе норм, что я сейчас отойду трахнуть другую бабу в чилл-ауте, а потом привезу тебя домой и заставлю отсосать член, который в ней побывал?

— У меня есть варианты? — Спросила я так тихо, что ему пришлось прижаться ко мне теснее, чтобы расслышать.

— Да, фак! — Заорал он мне в ухо так, что я чуть не оглохла. — Быть нормальной девкой! Танцевать! Есть! Краситься! Трахаться! Что ты как рыба вяленая?!

— Ты меня купил и хочешь, чтобы я делала, что ты скажешь. Что мне еще остается? — Почему-то звенящий в голове ритм, вгоняющий в транс, сделал меня смелее. Или это было вино, выпитое за ужином? Все казалось немного нереальным и озвучивать свои мысли казалось легче обычного.

— Так… — Глеб поиграл желваками и сузил волчьи глаза. — Пойдем-ка…

Он ухватил меня за запястье и поволок к выходу из клуба.

Я оглянулась, подумав, что девушка будет его ждать, но к собственному удивлению испытала только злорадство. Пусть ждет. Она видела, что мы вместе и не постеснялась ответить ему!

На улице музыка звучала тише и холодный воздух отрезвил меня. Что это я стала такой дерзкой? Что меня ждет дома за такое?

Глеб распахнул дверцу машины и указал головой на сиденье:

— Давай, залазь.

Обогнул ее и сел рядом.

— А теперь рассказывай. Тебя в христианской общине, что ли, воспитывали или где? Почему ты такая долбанутая? Сначала мне нравилось, но ты же, блядь, вообще не живая! Что ты делала, когда все остальные девчонки учились краситься и танцевать?

— Училась… — вздохнула я. — И работала. Нам нужны были деньги.

— Так… — Глеб открыл окно машины и закурил. — Зачем вам деньги и как ты оказалась в том борделе? Только не врать! — Сверкнул он глазами.

Я вздохнула и закрыла глаза. А потом тихо начала:

— Моя мама меня продала. Но я не в обиде на нее…

***

Глеб

Вот сука. Вот сука. Вот сука.

Я смял рукой пачку сигарет, потом опомнился и нашел другую в бардачке. Выкинул испорченную в окно и закурил следующую.

Хотелось еще выпить, но тогда я не смогу нормально вести.

Хотя…

— Погоди… — сказал я Марианне, когда она остановилась на моменте, когда ее мать родила больного ребенка. — Давай вернемся домой. Там доскажешь.

Но по пути я вертел в голове ее первые слова. «Моя мама меня продала». Как это может быть? Как такое может быть? Я был уверен, что Марька влетела по своей дурости, захотелось красивой жизни девчонке, ну и попала туда, куда попадают все дурочки, которые забывают думать головой.

Я видел до хрена дерьма в жизни, но матери обычно сами шли на панель, чтобы спасти своих детей. А не отсылали маленьких девчонок, которые в своей жизни не видели ничего, кроме тяжелой работы и бесполезной учебы.

Дома я налил Марьке еще вина, видел, что ей понравилось в ресторане и сказал продолжать. Она рассказала до конца. До момента, когда ее из-под покойника приволокли в ту сауну, где эти бухие ублюдки собирались разложить ее на всех. Она понимала это, но все равно голос ее был ровным. Она не плакала, только делала глоток за глотком, пока не выпила весь бокал и ее маленькое напряженное тело не расслабилось немного.

Я привлек ее к себе, прижал дрожащую и натянутую как струну. Это внешне она была стойким солдатиком, а внутри у девочки творился ад.

Никак она не похожа на Варвару, на избалованную шлюху Варьку. Это бедное создание, которое жизнь ни разу не баловала, да и у меня она не почувствовала пряника, только кнут.

Я прижал ее к себе, обнимая и баюкая. Маленькую нежную девчонку, такую мужественную и красивую, покорную и смелую. Хрупкую Марьку с тоненькими косточками и гладкой кожей. Она завозилась где-то у меня на груди и подняла лицо с неумелым своим макияжем, расплывшемся от жары и все-таки пролившихся двух-трех слезинок, которые сейчас ползли по ее щеке.

— Ты чего ревешь? — Спросил я шепотом.

— Я не реву… — она подняла руку, чтобы смахнуть слезинку, но я поймал ее и наклонился сам, слизывая ее со сладкой кожи.

Губы скользнули по нежной щеке, гладкой как розовый лепесток и встретили ее дрожащие губки.

Остановиться было невозможно. Она была такой сладкой, такой вкусной, так встречала мой язык у себя во рту. Я чувствовал каждое ее движение и тот момент, когда прерывисто вздохнув, она ответила мне, отозвалась. Я таял будто масло в горячем молоке. Мне казалось, что не я обнимаю ее тоненькое тело, стаскиваю платье и расстегиваю белье, а она держит меня своими ласковыми руками и забирает себе всю жестокость и боль, которую я так долго дарил ей вместо того, что она заслуживала.

Сорвал и свою рубашку, выпутался из брюк и застыл, замер над нею, распластанной подо мной в одних трусиках и чулках.

А потом наклонился и зубами стащил кружевную полосочку с ее промежности, гладенькой и голенькой, как у куклы. Наклонился, вдыхая ее пряный юный запах между ног. Длинно лизнул, раскрывая пухлые половые губки, целомудренно скрывающие влажное розовое сокровище. Развел ее ноги и вылизал ее сладкий сок. Весь, до последней капли, но он прибывал и прибывал еще, Марька дрожала под моим языком, под пальцами, сжимающими ее грудки, ласкающие твердые розовые сосочки, стоящие от моих касаний прямо в зените.

Мой язык скользнул в ее киску, такую гладкую и влажную, горячую, ждущую, и Марианна застонала в голос, запуская пальчики в мои волосы.

Снова навис над ней, ловя затуманенный взгляд.

Мне хотелось, чтобы в этот раз, ее настоящий первый раз, она была со мной.

Я хотел видеть ее лицо в тот момент, когда головка моего члена касается ее внутренних складочек, а потом проталкивается внутрь, растягивая и сминая ее невинную, по сути еще совсем нетронутую киску.

В любой женщине этот первый момент самый яркий, но с Марькой он ярче в тысячу раз, когда я проталкиваюсь внутрь, и там туго и тесно, но влажно, и она растягивается под меня, хотя только что казалось, что еще чуть-чуть и я достигну дна, упрусь и больше не смогу войти.

Но Марька обхватывает меня нежными руками, закидывает ноги на поясницу, женской своей интуицией понимая, что надо делать и стонет, когда я проталкивась внутрь, стонет так же туго и томно, как растягивается ее лоно под меня.

Она заходится стонами, а я отклоняюсь и смотню на ее худенькое маленькое тело, на впалый живот и с трудом понимаю, где в ней может поместиться мой член. Кажется, стоит мне двинуться и я увижу, как он выступает под кожей.

Но это последние мои связные мысли перед тем, как я погружаюсь в райское сладкое блаженство и отпускаю себя. Меня заливает горячей кровью, зрение и слух отключаются, оставляя только осязание и это тело подо мной, в которое мне хочется вбиваться, вдалбливаться, проникать, вторгаться до предела, до упора, до самого конца, толкаясь в упругую матку, встречающую мой член.

Сначала я еще нежен, но потом меня накрывает похотью, и я не помня себя долблю и долблю ее, переворачиваю и вхожу сзади, снова переворачиваю, закидываю ее ноги на плечи, сажаю ее на себя, зацеловываю и снова ебу, вертя во всех позах. Вторгаюсь и в сладкий ротик, и в узкую попку, но мне там больше неинтересно.

Ее киска, растянутая, подготовленная моими пальцами, готовая принять меня, принимающая так жадно, натянутая на мой хер, вот что меня интересует больше всего.

Не зря были все эти упражнения, не зря я дрочил в ванной, уходя от нее после того, как моя рука побывала в этом райском месте. Теперь там все сделано так, как мне нравится, и у меня кружится голова, когда я снова и снова нанизываю ее юную пизденку на себя.

Я вытаскиваю член и ныряю ей между ног своими пальцами, как привык за все эти дни, и она стонет, кусает губы, кричит и кончает, черт возьми, кончает как сучка на моих пальцах, как будто все это время ей нравилось!

С какой-то вожделенной яростью ставлю ее раком, врываюсь внутрь и на этот раз мои пальцы хозяйничают в ее попке, и она снова кончает! Моя Марька привыкла к моим пальцам. И как это офигенно, ощущать свой член в ней через тонкую перегородку и чувствовать как пульсирует ее тело вокруг пальцев и члена, всасывает их в себя, требуя еще.

Не выдерживаю, подтаскиваю к столу, сажаю, раздвигаю ее ноги и трахаю ее пальцами и языком, и она принимает три, четыре пальца, только глаза становятся шире, а потом закатываются под веки.

Ах ты, моя девочка развратная!

Я продолжаю марафон, кончая раз за разом, покрывая ее тело высыхающей спермой, но стоит распахнуться наивным оленьим глазкам, как я снова хочу мою девочку!

Под утро она засыпает на моей руке, утомленная до полуобморока. Истерзанная, с обкусанными губами, синяками от пальцев на ребрах и бедрах, с лиловыми засосами по всему телу от шеи до груди, и от живота до бедер, так и не сведя ноги, между которых осталась высыхать моя сперма.

А я гляжу бессонными глазами в светлеющий потолок и думаю, что знаю, чем займусь завтра, если она вообще сможет сидеть.

***

Марианна

Мне так не хотелось просыпаться… пока я спала, еще не начался новый день, а продолжался старый, хороший, где был нежный Глеб, горячий, ласковый. Где было так хорошо, как, наверное, последний раз у мамы в животе…

И хоть я знала, что это может его разозлить, я все равно капризничала с утра и отказывалась открывать глаза. Хоть еще пять секундочек в том волшебном дне…

Тогда Глеб сгреб меня с кровати вместе с одеялом, отнес в машину, прямо так пристегнул на переднем сиденье и сказал:

— Спи, нам долго ехать.

И я заснула, совершенно забыв испугаться. Проспала еще несколько часов, убаюканная долгой дорогой, проснулась голодная и веселая. Глеб глядел сощуренными глазами на дорогу и гнал так, что стрелка спидометра дрожала от ужаса. Заметил, что я зашевелилась, оскалился:

— Проснулась, соня? Потерпи полчасика, там будет нормальная едальня.

Я зябко закуталась в одеяло и жалобно спросила:

— А одежда?

— Перебирайся на заднее, там в сумке твое шмотье.

Я прямо на ходу переступила и пробралась на заднее сиденье, оставив одеяло на переднем, и Глеб не забыл меня облапать, пока я туда лезла. К счастью, мы летели по почти пустой дороге и встречные водители не залюбовались моей пятой точкой, посветившей в окошко.

В сумке нашелся привычный спортивный костюм, но мне почему-то захотелось надеть платье с глубоким вырезом. Обтягивающее и до колена. И когда минут через сорок мы затормозили у придорожного кафе для дальнобойщиков. Фуры перекрывали почти все места на парковке, но Глеб как-то умудрился втиснуть свой устрашающий джип под дерево, куда грузовик не влез бы.

Я выбралась вслед за ним и он присвистнул, увидев платье:

— Это даже круче, чем ты была бы голая, детка. Жаль, что немного не к месту в жральне, где толпы мужиков со спермотоксикозом, последний секс у которых был пятьсот километров назад с Машей-сифилитичкой.

— Я переоденусь!

Я дернулась обратно к машине, но он уже щелкнул брелком.

— Нет, детка. Пусть только посмотрят на тебя. Очень хочется размять кулаки перед встречей с твоими родственниками.

Он обхватил меня за талию, но рука сама сползла на задницу и Глеб хорошенько смял ее своей лапищей.

Я поняла, что забыла спросить, куда мы едем. Но видимо он понял все по моему лицу.

— Домой, Марька, мы едем к тебе домой, — сказал он и привлек меня к себе.

Я заледенела. Вот и все. Даже не ожидала, что так быстро. Взял и наигрался мной, всего одной ночи хватило.

Какая-то растерянность и затряслись руки.

Глеб еще что-то говорил про шурпу и шашлык, которые в этом кафе отличные, вел меня туда, обняв за плечи, устраивал у окошка с видом на трассу, ходил сам за едой, а я смотрела в глаза оранжевому солнышку на клеенчатой скатерти, постеленной почему-то поверх обычной, из ткани, и не могла поверить, что все так быстро завершилось.

Я была для него слишком неправильной женщиной? Не умела готовить, танцевать, краситься… Даже потрахаться со мной не удалось по-человечески. Только и научилась более-менее брать в рот, и то другие делают это лучше.

Мне бы наверное радоваться? Сама хотела на свободу, мечтала даже. А он не выкинул посреди города у вокзала, а домой возвращает. С одежкой.

Он же насильник и жестокая тварь.

Он же…

Только в горле комок, а в глазах слезы почему-то.

Ненужная шлюха Марька…

***

— Эт щто за щмара тут сидить? — меня вывел из тупого оцепенения даже не громкий голос, а то, что его обладатель ухватил меня за подбородок, сжал щеки липкими пальцами и повернул к себе. Шепелявый беззубый толстяк с огромным пузом, выглядывающим из натянутой натуго рубашки подвалил к нашему столику и решил меня полапать.

Я мотнула головой, но он не унялся. Сел, мощным бедром сдвинув меня по диванчику к окну и зажав там воняющим чесноком рыхлым телом и наклонился, дыша омерзительными миазмами:

— Щто за щмара дядю Сеню обижает? — Он погрозил пальцем и ухмыльнылся во всю пасть. — Щладкие девощки любят дядю Сеню! Хочещь конфетку пососать? Пойдещь ко мне в мащинку?

Не успела еще остаться одна, а уже вляпалась в неприятности! Как я буду без Глеба в нашем городе, где все знают, что я уехала продавать свое тело?

Но я даже испугаться толком не успела, только заныло сердечко в груди тоскливо, а «дядя Сеня» вдруг выпучил глаза и навалился на меня, но в ту же секунду его грузное тело уже сползло на пол, давая мне дышать, и я увидела Глеба. Очень, очень злого Глеба. Не знаю, как он эту тушу сдвинул с места одной рукой, но в другой у него был поднос с дымящимися тарелками, который он со всего маху впечатал в лицо толстяка, так что зазвенело. И лицо, и тарелки, и поднос, и визгливый голос урода, перекрывший разом шум кафе.

Сразу стало тихо и с громким скрежетом отодвинулись стулья от столов. Много-много мускулистых мужиков, похожих на дядю Сеню нехорошо смотрели на Глеба.

Но тот только притопнул тяжелым ботинком, вминая поднос в лицо пристававшего ко мне урода и с широкой улыбкой сказал:

— Ну, парни, если что, я против вас ничего не умею. Но если хотите размяться, то вперед. Протягивайте клешни к моей девке. Кто успеет дотронуться, получит вдобавок к основным переломам призовую игру: перебитые ноги. А достанете меня, вообще по красоте все будет, обещаю!

В его голосе было столько дрожащего возбуждения и предвкушения, сколько я слышала только когда он обещал мне горячие ночи. Но, кажется, подраться он любил не меньше, чем потрахаться.

В зале снова раздались голоса и трое самых огромных дальнобоев в потрепанных джинсах и клетчатых рубашках встали со своих мест и подошли к Глебу.

— Пойдем выйдем. Нечего бизнес Армену портить, — сказал один из них, на вид самый умный.

— А девочку я куда свою дену? — Ухмыльнулся Глеб. — Здесь же никому верить нельзя. На две минуты отошел, а какой-то ублюдок облапал МОЮ собственность!

— Ну… — умный почесал голову. — Сеня был не прав. Но он наш Сеня, так что, прости, мужик, рыло мы тебе начистим. А за девочкой присмотрят. Эй, народ!

Злое веселье Глеба выбило из меня и тоску, и страх. Я не боялась тут никого. Мне просто не хотелось его отпускать, и я перескочила через ворочающегося на полу толстяка и прижалась к горячему боку своего мужчины.

— Я не останусь тут… — шепнула еле слышно, но Глеб услышал и кивнул.

— Посажу тебя в машину. Пойдем, — он ухватил меня за руку и кивнул мужикам. — Давайте, давайте, только на другой стороне парковки. А ты, уважаемый… — он обернулся к хозяину в фартуке. — Как тебя? Армен? Сделай нам пока шашлыка с собой, здесь мы не останемся.

Он засунул меня в машину, горячо поцеловал пылающими губами и шепнул:

— Я недолго!

Безумная улыбка играла на его лице.

Он и правда отсутствовал недолго. Я успела только начать грызть ногти от волнения, а он уже появился из-за угла здания, прошел к туалетам, умылся в уличной раковине и встретил хозяина, который волок нам огромную сумку, которую сунул Глебу.

Тот донес ее до машины, открыл заднюю дверь и салон заполнил слюновыделительный запах жареного мяса.

— Давай отъедем, там пожрем, — Глеб весь сиял, падая на водительское место. От него по машине расходился кисловатый запах крови и пота. Костяшки на пальцах были сбиты, через скулу тянулась широкая ссадина. Я протянула пальцы, чтобы дотронуться до нее, но он перехватил их, поцеловал, потом нагнулся, обнимая ладонью мой затылок и жарко, голодно терзая мои губы своим ртом. — Шшшш, потерпи немножко!

Терпеть пришлось и правда недолго. Мы отъехали всего на несколько километров, он свернул в небольшой лесочек и проехал вглубь, так чтобы нас скрывали густые заросли.

— Не дай бог эти дебилы решат меня догнать… — пробормотал он.

И тут же вышел из машины, обошел, вытащил меня с переднего сиденья и перетащил на заднее. Он был нервный, взвинченный, даже распаковывая горячо пахнущее мясо, все время рвал пакеты и бумажные обертки, нетерпеливо, словно дико голодный зверь.

Хозяин положил нам и лаваш, и овощи, и много соуса, в который я с удовольствием макала вкуснющие куски мяса, текущие соком прямо по рукам. И не забыл добавить две бутыли настоящего гранатового сока. Глеб пожирал это все как дикарь, хватая руками, облизывая их и поглядывая на меня как на самый сочный кусок мяса, а когда я наелась, выудила салфетки и вытерла руки, он разом сгреб остатки в пакет, сбросил его куда-то и одним хищным движением опрокинул меня на широкое сиденье джипа, задрал платье и скользнул своей лапищей по бедру. Глаза его горели волчьим голодом, но это хотел он совсем не еды!

Где-то далеко по трассе, дико завывая, промчались мотоциклы, и нехорошая ухмылка расползлась по лицу Глеба.

— Шакалы… — прошипел он, а потом накрыл мой рот своим и я временно оглохла.

***

Глеб

Она была маленькая и хрупкая, а в моей крови пылала чертова ярость! Но все самое худшее я выплеснул, выбив дерьмо из этих ублюдков. Последнему пришлось пригрозить пистолетом, потому что на ножи мы договаривались. Он все понял.

Судя по реву моторов, не до конца. Но похрен. Было похрен.

Подо мной было нежное тело, в которое хотелось ворваться, вонзиться, сбросить адреналин единственным и самым лучшим способом, подходящим для мужика!

Платье задрал ей сразу до пояса, перевернул на живот, стянул крошечные трусики и засадил Марьке по самые яйца с разбегу. Можно было уже не менжуриться с ее узкой щелью, она принимала меня как родного, сразу на всю длину, увлажняясь и растягиваясь, только пищала моя девочка то ли от напора, когда я сразу начал драть ее жестко и быстро, то ли уже от удовольствия, потому что мои пальцы нашли ее сладкое местечко и в ритм нашей безумного траха я принялся натирать его под ее вздохи и стоны. И не прошло и пяти минут, как она вдруг застонала жалобно, что аж дрогнуло что-то, уж было хотел вынуть и посмотреть, что повредил. Но ее узкая дырочка начала сокращаться вокруг моего члена, пульсировать в ритме сердца, и меня аж затопило диким, первобытным чем-то.

Моя самка! Моя самка, которую я отвоевал в борьбе и накормил мясом, кончает подо мной, отдается, раздвигает ноги и принимает меня всего, до конца!

Накрыло так, что чуть сам не спустил в нее, аж яйца выкручивало, но было дико жаль так быстро выплескивать этот горячий кураж, так что просто перевернул, устроился на сиденье и усадил ее сверху. Снизил накал, лишь руками на бедрах управлял ее телом, пока она поднималась и опускалась на мне, всхлипывая каждый раз, как я входил до конца. Смотрел в ее мутные глаза, пальцем теребил клитор, пока снова не затряслась, откидываясь назад и чуть не переламываясь в позвоночнике. Отзывчивая моя. Моя. МОЯ.

И только тогда я в нее вылился. Кончал так долго, словно месяц не трахался, словно старался заполнить ее собой целиком. Она уже не чувствовала, только свернулась устало калачиком на диване и даже не проснулась, когда я снова сел за руль.

Хотел сначала ехать до вечера, снять гостишку в каком-нибудь городке по пути, переночевать и на свежую голову явиться, чтобы не поубивать там всех нахуй. Но ребятки попались мне очень вовремя, секс оказался охрененным, да и кофе на одной из заправок был то, что надо, так что гнал я всю ночь под мурлыканье радио и сопение моей Марьки за спиной.

Прибыли в этот сраный городок очень рано, еще до того, как затопили толпы народу автобусы и улицы, ведущие к единственному заводу. Марька говорила, что все у них работают именно там. Адрес ее посмотрел еще в паспорте, так что подрулил к дому, перекрыл единственную дорогу и остался стоять, дожидаясь, пока моя девочка проснется. Но она обхитрила меня. Ни единым вздохом не нарушила тишину.

Только когда дверь хлопнула и из дома показалась грузная немолодая женщина, которая едва ли не в бабки моей девочке годилась, я вдруг почувствовал затылком легкое дыхание. Тихий голос шепнул как будто в моей голове:

— Вот и мама моя. — Так жутко почему-то, что волосы зашевелились на голове. А Марька… Марианна добавила: — Спасибо тебе, Глеб. Правда.

И губы коснулись того места, где затылок захолодило от какой-то противоестетсвенной жути.

Распахнулась дверь машины, и Марианна спрыгнула на дорожку, волоча за собой сумку со шмотьем. Она ей зачем? Мы тут ночевать не будем точно.

Остановилась напротив матери и опустила голову. Та же застыла, сначала неприязненно щурясь, а потом вдруг уперла руки в боки и заявила:

— Явилась?

Тут до меня дошло, что что-то пошло не так.

***

Марианна

Ничего хорошего не ждало меня. Ничего.

Но Глеб вместо того, чтобы развернуться и уехать, вдруг вышел из машины.

И в тот момент, когда мать потянулась ко мне, то ли дать затрещину, то ли обнять, я не поняла, он перегородил ей дорогу, встав передо мной.

— Здравствуйте, Антонина Павловна, — сказал он таким страшным голосом, что у меня заныли от холода кости. Но мама не знала, что Глеб способен на страшные вещи. Поэтому подбоченилась и хоть испуганно, но посмотрела ему в лицо:

— А ты кто таков будешь?

— А я, Антонина Павловна, тот человек, которому принадлежит ваша дочь.

От медленного раскатистого голоса Глеба у меня все волоски на теле встали дыбом. Я спряталась ему за спину. В том числе и от него самого.

— И что ж приехал? — Не сдавалась мама. — Деньги не верну! Потратили уже!

— И не надо, — неожиданно согласился Глеб и судя по голосу оскалился, что сошло бы за улыбку. — Может, в доме поговорим?

— Я на работу спешу! — Вдруг всхорохорилась мама. — Марька-то как уехала, бросила свои подработки, подвела людей! Вот за нее полы мою да почту разношу!

Я задохнулась от лавины эмоций, нахлынувших на меня разом. Она так это сказала, как будто я сама сбежала! Сама! А не она отдала меня!

Я рассказала Глебу, как было на самом деле, но кому он больше поверит, мне, малолетней дурочке или взрослой женщине?

Качнулась к его спине, но твердая рука остановила меня.

— Опоздаете.

В его голосе был арктический лед.

Мама как-то сразу поняла, что дальше лучше не спорить и развернулась обратно к дому:

— Хорошо, хорошо, вот и Женька как раз дома, поговорим, поговорим…

Я двинулась следом за ней, гадая, что задумал Глеб. Но он остановил меня:

— Сумка тебе зачем?

— Нельзя? — Убито спросила я.

— За-чем? — По слогам спросил Глеб.

— Там мои вещи… если скажешь, я оставлю.

— Нахера тебе там вещи?

— Ну… разве ты меня не оставляешь тут? — Растерялась я.

Его брови взметнулись так высоко, что я даже испугалась.

— Что делаю?! — Рычание было таким отчетливым, что я подумала, что наверное описаться от страха вполне реальная перспектива. — Так. Потом поговорим. Конечно, нет, бля, что за херь ты выдумала. Сумку брось, иди за мной.

Он поднялся вслед за мамой, вошел в нашу квартиру и там сразу стало тесно, так много места занимал Глеб. В его машине и дома он не казался таким огромным, там были большие пространства, где я терялась, а ему было нормально. Только в нашей квартирке я поняла, что папа гораздо ниже его ростом и худее. И вообще он огромный лось, даже не ожидала.

Волчий взгляд обежал нашу скромную обстановку. Кроватку, в которой возился мой братик, диван, где среди подушек сидел отец, за прошедшее время еще больше похудевший, старую нашу мебель, потертый палас на полу, раскладное кресло, в котором я раньше спала, словно угадал, что это мое место. А с другой стороны, что еще?

Мать вдруг засуетилась:

— Жень, Женька, это человек, который… которому… В общем, он Марьку забрал. Хороший, наверное.

Глеб смотрел каменно и презрительно.

И молчал.

Перевел взгляд на папу и вдруг спросил:

— Что ж вы собственную дочь не уберегли? Как так получилось?

— Дааааа! — Папа махнул рукой. — Чего там беречь-то? Она сама хотела!

— Что?! — Не выдержала я.

— В самом деле? Хотела? — В голосе Глеба мелькнули опасные нотки.

— Да она у нас с детства гулящая! — Вдруг встряла мама. — Как ни гляну, одни пацаны вокруг вертятся! А возвращается поздно и такая потасканная! Ужасно! Все-таки правду говорят, что от осинки…

Она вдруг осеклась.

— Гулящая? — Снова переспросил Глеб.

Мама как будто ждала:

— Ой, я так боялась, что вернутся эти бан… люди, которые забрали. Им-то надо было, чтоб девка нетронутая, а эта только что в подоле не принесла!

— Как интересно… — Глеб протянул назад, ко мне руку, и я вцепилась в нее пальцами. — Скажите, уважаемая, неужели вообще ничего не дрогнуло, когда родную дочь продавали?

Бешенством в его голосе можно было разносить на атомы города. Но мама не знала его так хорошо, как я. И не заметила подвоха.

— А что ж делать-то? Хоть какая польза от нее! Хоть какая! Хоть сыночка спасти!

— Спасти ценой жизни дочери?.. — Свистящий шепот, исходящий из горла Глеба сложно было назвать словами. Его рука стиснула мои пальцы так, что я побоялась, что кости раскрошатся.

— Не надо, Глеб… — тихонько шепнула.

— Не надо? — Он обернулся ко мне, словно обрадовавшись, что можно на ком-то сорвать ярость. — Тебе их жалко? Вот эту тварь жалко?!

Мама вдруг разом поняла, что происходит и побледнела, поднесла руку ко рту, отшатнулась. Глеб качнулся в ее сторону и она чуть не упала отступая. Он выпустил мою ладонь и сжал кулаки.

— Она моя мама, Глеб. Она меня родила. — Твердо ответила я. — Я благодарна ей за то, что дожила до восемнадцати. Она сделала все, что должна была. Я могла уйти, когда стала совершеннолетней и не попасться.

— Брата тебе тоже жалко? — Глеб навис над кроваткой. — Как его?

— Егорка…

— Он отнял у тебя жизнь! Тебя променяли на него!

— Не сам ведь, — я подошла и погладила русые волосики малыша. Он заулыбался мне. — Он маленький еще и вырастет хорошим человеком.

— Не вырастет… — вдруг прокашлял с дивана отец. — Не хватило денег-то. Не вырастет… Говорят, без какого-то дорогущего курса, операция поможет только до десяти лет. А там… Зря только разменяли тебя.

— Отца тебе жалко? — Глеб будто не услышал его. — Который спокойно рассуждает, что твоя юность стоила недостаточно? Надо было наверное на органы тебя разобрать!

— Он же болен… — покачала я головой. — Все хотят жить, Глеб. Все.

— Нет. — Глеб так резко отодвинул стул от стола, что все вздрогнули и даже люстра качнулась. Этот мужчина чистая стихия. — Ты права насчет брата. Но взрослые люди отвечают за свои поступки сами.

— Что… что ты сделаешь?! — Я смотрела на него во все глаза, а мама тихонько опускалась мимо табуретки, бледная как полотно.

— Значит так… — из-за пазухи Глеб достал свернутые листы и поманил маму к себе. — Сына я вашего забираю.

— ЧТО?! — Мать метнулась к нему и была пригвождена рукой к стулу.

— Пиши прямо сейчас в свободной форме. Мол, так и так, отказываюсь от Егора Евгеньевича Кислицкого, потому что не справляюсь с ним сама. Отдаю на попечение Глебу Бойцову, данные паспорта, подпись, дата. Вперед.

— Зачем он тебе? — Прокашлял отец, клонившийся все больше вбок. — Зачем, падла?!

— Давай, мужик, встань, дерись как мужчина, — ухмыльнулся Глеб. — У меня снова кулаки чешутся тебе навалять, хотя я их уже почесал по дороге. Но ты меня заводишь. Вперед!

Отец опустил поднятую руку.

— Сколько дашь? — Спросил он.

— Женя! — Ахнула мама.

— Не видишь? Все равно поглумится и заберет! А мне химия нужна! Выздоровлю, нового тебе сделаю, здорового пацана!

— Фу, бля, — скривился Глеб. — Сто тысяч дам.

— Так ма… — мать осеклась снова. — Марианна же…

— Дочка твоя гулящая была, — с веселой злостью сказал Глеб. — Опытная, удовольствие такое дарила, ах! А с младенца мне какой толк? Жрать его, что ли?

Мне самой было интересно, какой.

Но я сидела в полном шоке и наблюдала, как моя мать продает и второго ребенка тоже.

Я не сомневалась, что Глеб забрал бы все, что захотел. Но она могла бы посопротивляться!

— Так что? — Спросил Глеб меня уже на улице. Я тащила на руках Егорку, а он держал сумку с немудреной его одежкой и баночками детского питания. — Хотела тут остаться?

— Думала… ты меня оставишь.

— Так хотела?

Он подошел вплотную и приподнял мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза.

— Нет…

— Почему?

— Узнали бы, что я шлюха… топором бы не отмахалась. Были у нас… примеры.

— Молодец, — Глеб наклонился и смачно поцеловал меня в губы. — Только я имею право считатть тебя шлюхой и мучить, понятно?

— Спасибо, — сказала я ему в спину, когда он пошел открывать багажник. — Что оставил их в живых.

— Значит так, сейчас по дороге берешь мой телефон и начинаешь искать няньку этому спиногрызу, — ответил Глеб невпопад, забирая у меня сумку и захлопывая багажник. — Где здесь магазины детские? Ему кресло же какое-то нужно?

— Зачем няньку? Я же есть?

Он снова подошел ко мне вплотную, ухватил меня за волосы, запрокидывая голову и накрыл губы своим ртом, оставляя ощутимый укус на языке.

— Потому что не хочу, чтобы ты отвлекалась от обслуживания меня. Ясно?

В его глазах снова разгорались волчьи огоньки похоти, и я вдруг ощутила, что в ответ во мне тоже что-то дрожит.

***

Глеб

Она пришла сама.

Испуганный олененок Марька с огромными распахнутыми глазами. Устроила своего брата в одной из гостевых комнат, искупала его на ночь, деловито и умело, накормила, унеся подогретые баночки туда же, в комнату, чтобы не мешать мне ужинать, хотя я не просил.

Меня раздражало, что ужинать приходится без нее, что она сцапала свою порцию и тоже уволокла в комнату.

Но с этим разберемся позже. Поела, и хорошо. Не пришлось слушать хныканья младенца, так еще лучше. Хотя кисло-горькая злость на языке раздражала, пока я работал до поздней ночи. Нам нужна няня. И как можно скорее, иначе братец Марьки поимеет счастье лицезреть активную сексуальную жизнь своей сестры. И за психолога я ему платить точно не буду.

Но она пришла. Когда я уже ложился, решая, приволочь ли ее сюда и напомнить, что она должна спать в моей постели или спустить на тормозах на сегодня. Слишком много нервов за последние несколько дней, пусть выдохнет. Трахаться хотелось до одури. Не будешь же загибать девчонку в лесу каждый раз как приспичит, когда малой гулит прямо в машине.

Вошла прямо из ванной, с еще влажными волосами, благоухающая чем-то апельсиновым, чистотой и собой, совсем юной глупой Марькой.

Я выдохнул, смахивая с лица добрую половину раздражения, отвернулся и вырубил свет. Пусть ложится и спит. Но она нырнула под одеяло, прижалась к моей спине грудью и… не стала спать.

Ее руки обняли меня, сошлись на груди и скользнули вниз, чтобы сжать член, вставший в одну секунду, когда я почувствовал ее мягкие сиськи. Она вздрогнула, но не отступила, накрыла всеми пальцами, провела вверх и вниз.

— Не хочешь поспать? — Глухо спросил я, охуевая от своей глупости. Больше всего хотелось подмять ее под себя, втрахать в кровать до визга, потом перевернуть и втрахать еще раз.

— Глеб… — она шепнула, задев губами мою кожу. — Ты, оказывается, совсем не злой.

Я резко повернулся, сметая ее объятия, долбанул кулаком по клавише ночника и в неярком свете взгляделся в ее лицо. Заболела, что ли? Опять жар?

Но она улыбалась. Измученной улыбкой, но это была улыбка.

Я оскалился в ответ, но ее это не испугало. Она провела ладонью по моей щеке, будто стирая что-то и шепнула:

— Спасибо.

— Все? — Спросил я. В груди что-то ворочалось тяжелое и горячее.

— Нет.

Она перевернула меня на спину, откинула одеяло и вдруг забралась сверху, упираясь ладонями в мою грудь. Я наблюдал за ней, закинув руки за голову, спокойно, но удивленно.

Марька закусила губу, уперлась одной ладонью в меня, а пальцами другой руки раскрыла себя, надеваясь на мой член. И сразу погрузила его глубоко, до самого предела, резко насадилась своей горячей тугой щелью, застонала. Она была слишком тесная, не готовая, но я не говорил ни слова, пока она раскачивалась, приноравливаясь, ничего не советовал. Ей хотелось сделать это самой, так пусть, черт возьми, делает!

Она быстро освоилась, особенно когда я не выдержал и все же нажал на ее секретную кнопку, потеребил тугой узелок у нее между ног. Она потекла, стала влажной, раскраснелась и стала двигаться активнее.

Ее груди, маленькие, острые, налитые девичьими соками, так и манили ухватиться за них. Она была такой охуенной, когда сжимала меня бедрами, елозила, все пытаясь взять какой-то темп, не справлялась, но мне хватало того, как она сжимает меня внутри, а я сжимаю ее соски, выкручиваю, глядя в искаженное страстью лицо.

Придержал ее за бедра и сделал несколько толчков вверх, доставая до самых глубин, выбивая из нее тяжелый низкий стон, но она поймала мои руки, переплела пальцы и пригвоздила их к кровати:

— Сама! — Сказала отважно.

И нашла, нашла таки тот самый вариант, что надо.

Придвинулась, нанизалась на мой хер и вскрикнув вдруг задвигалась быстро-быстро, натирая своими стеночками мой ствол, полируя его своей узкой щелью. Резво, бодро, скакала на моем хую, будто родилась на нем такой наездницей. Выпустила мои руки, выпрямилась и задвинула такой темп, что аж в глазах потемнело.

Херасе бабы из благодарности чего отчебучивают! Знал бы раньше, жизнь бы иначе прошла. Ни за какие бабки мне такого марафона никто не закатывал.

— Да, да, да! — Вскрикивала она тоненько, будто насмотрелась где порнухи, но потом начала задыхаться, дергаться, а когда я снова добавил палец к ее клитору, вдруг вздрогнула и выгнулась, как бесноватая, пока ее внутренности судорожно стискивали мой хер, массировали его изнутри.

И сразу обмякла, растеряв свой энтузиазм.

Я рыкнул, переворачиваясь вместе с ней, опрокидывая ее на спину и продолжил с заданной скоростью, вбиваясь в ее податливое тело, вонзаясь во влажное, истекающее пахучим соком нутро, которое принимало меня благодарно и легко, под стать своей хозяйке.

Тонкие ручки обвили мою шею, глаза распахнулись.

Марька вскрикивала каждый раз, когда я доставал ей до матки, все громче и громче и вдруг снова затряслась, царапая мои плечи нежными своими пальцами. Не выдержав того, что эта маленькая скромница, недавняя испуганная девственница кончает подо мной уже второй раз, я сам не удержал яйца в кулаке и, дико рыча, наполнил ее нутро горячей спермой.

И гораздо позже в эту ночь, лежа во влажной ночной темноте, пахнущей сексом и ею, обжигающе удивительной Марькой, я решился вновь встретиться со своим прошлым. Проверить. Убедиться, что оно больше не имеет власти надо мной.