41. Тимур

«Ятак больше не могу. Я люблю его. Мне жаль. Спасибо за все».

Емко. Коротко и, главное, со смыслом.

Первый порыв — сорваться с места и ринуться к ней. Второй — раздобыть оружие и пристрелить длиннобудылого.

Перечитываю в десятый раз. Закрываю глаза и перевожу дыхание. Какого хрена это значит? Что теперь прилетело в светлую голову Антоныч?

Я не верю ни одному слову в ее тупом сообщении.

Словно битой по башке.

Я чувствовал это напряжение, исходящее от нее, после того, как мы уехали из дома. Все долбаные дни она меня будто избегала. Но я терпеливо давал ей время с ее долбаной сестрой. И сейчас она решила признаться, что любит другого?

Это что это за хрень?

Откидываю телефон и падаю на кровать. Закрываю глаза и перевожу дыхание. Нужно подумать. Но, черт, как все внутри меня вскипает мгновенно. Я злюсь.

Она его не любит.

Не любит.

Я знаю.

Ей по меньшей мере нравлюсь я. Только я.

Не нужно к ней бежать. Нужно подумать. Не нужно… Вскакиваю на ноги, хватаю ключи, в коридоре куртку и уже через три минуты останавливаюсь у ее дома, сжимая руль.

Вдавливаю звонок из-за всех сил, не отнимая пальца.

— Ты чего… эй!

Мила не успевает досказать фразу, я ее отталкиваю и захожу в квартиру, иду на шум воды в ванную. Резко дергаю дверь, раскрывая ее, заставляя девушку машинально схватить полотенце и прикрыться им. Большие зеленые глаза смотрят на меня с некоторым испугом, пока я зло оглядываю ее стройные ноги и голые плечи. Чертовски сексуальные.

— Он чокнутый! — кричит за моей спиной Мила. Закрываю дверь за собой и защелкиваю шпингалет. Варвара тяжело дышит, продолжая просто смотреть на меня.

— Где наш друг? — спрашиваю. — В шкафу для полотенец, м-м?

Открываю дверцу, но не отвожу глаз, замечая, как она вжимается в стенку, крепче прижимая к себе полотенце.

— Что ты здесь…

— …делаю? — перешагиваю порожек. Прямо в обуви и в одежде останавливаюсь рядом с Антоныч. — Решил проведать свою бывшую. Ты же теперь бывшая, верно? — Касаюсь ее щеки, чтоб убрать мокрую прядку, прилипшую к коже, заставляя вздрогнуть. — Утром были еще ничего, а под ночь стали бывшими, — наклоняю голову и усмехаюсь, — жизнь. А?

— Перестань и выйди, — проговаривает неуверенно.

— Так ты мне объясни. — Моя ладонь ложится на стенку у ее головы, и я нависаю над ней. — Кого ты там любишь? Так вдруг…

— Тимур, выйди.

— Почему? Ты не одета? — снова усмехаюсь и теперь медленно веду по ней взглядом. — Так я все видел. И «вау», Антоныч, — вот моя оценка. Особенно нравится, как ты выгибаешься, когда я в тебя конч…

Шлепок. Не сильный. Скорее слабый. Но это была пощечина, и она заставляет заткнуться.

— Так что? Любишь его? — прищуриваю глаза, чтобы не упустить эмоций на ее лице.

— Люблю.

Она лжет. Словно открытая книга передо мной.

— Не хочешь быть со мной?

— Нет.

Снова ложь.

— Никогда-никогда?

— Никогда, Тимур. А теперь выйди.

Ауч. Чертовски неприятный ответ — и это правда. Она не собирается быть со мной. С этого момента и навсегда. Это странно. Это неправильно, потому что только впервые в жизни я приобрел нечто большое и ценное… И оно оказалось фальшивым?

Злость начинает наполнять меня и бурлить во мне.

— Выйди! — срывается на крик, полный отчаяния. Отворачивается и опускает глаза. Какого хрена сейчас происходит? Я чувствую тепло, исходящее от нее. Я хочу владеть этим и быть единственным обладателем этого права.

Отталкиваюсь от стены и делаю спиной два шага.

— Я не дам тебе жизни, блондиночка, — обещаю, — ты ведь помнишь, что я совсем не белый и пушистый, верно?

Закусывает губу и снова отводит взгляд. Какого лешего? Останови меня, на хрен!

Делаю еще один шаг. Но она не смотрит на меня и упрямо молчит. Разворачиваюсь, открываю шпингалет и выхожу. Не глядя на Милу, стоящую в проходе гостиной, выхожу из этой неожиданно душной квартиры.

Останавливаю машину только через три часа на обочине, на трассе, ведущей в Москву. Оглядываюсь. Какого рожна я тут делаю? Как смог опуститься до этого? Как позволил какой-то девчонке так нагло поселиться в своем сердце и голове. И второй вопрос: как мне ее оттуда, на хрен, выселить?

Когда возвращаюсь в квартиру, останавливаюсь в коридоре и оглядываю стены. Она и все дни до этого казалась пустой, но сейчас стала бесцветной. Я чертовски ждал, что уже завтра я привезу сюда девчонку, что заставляла биться мое сердце сильнее. Потому что я и она — это было нечто большое и правильное. То, что действительно делало счастливым. Забота о ней стала чуть ли не жизненным смыслом. Я до этого ни о ком не заботился. У меня даже собаки никогда не было, не хотел ни к кому привязываться. А сейчас?

Что вообще, на хрен, происходит?

Все, кого я впускаю в свое сердце, решают в какой-то момент, что я не достоин, и уходят от меня? Без малейшего сожаления?

Где моя верная собака, которую я бы лучше, на хрен, завел! Где она, мать ее?!

Вот сука! Сука-Варя, сука-мама, сука-жизнь, чтоб ее! От бессилия бью кулаком о стену, чувствуя, как разочарование и пустота наполняют меня до края.

Еще раз оглядываю пустой коридор. Нет. Я не хочу сегодня оставаться один. Я не буду.

Достаю телефон, чтоб набрать близнецам. Но на дисплее ясно написано: 2:30. Парни наверняка спят. Да и их предки не будут в восторге. Но есть еще одно место. Возможно, там себя чувствую не очень уютно, но все же это мой дом и там я точно не буду один.

Разворачиваю и спускаюсь к своей машине.

* * *

В доме не горит свет. Поэтому тихо пробираюсь наверх и забираюсь на свою кровать. Закрываю глаза. И возникает она, та, кто несколько часов назад сообщила охренительную новость. Но то, что мне вспомнилось, не связано с этим. Это приятное воспоминание. Поэтому я не прогоняю его, я хочу его прожить заново. Тот вечер, когда впервые коснулся ее, коснулся ее губ и заявил, что они теперь мои… Стоп. Резко сажусь в кровати. То есть мы не вместе и теперь ее может целовать любой другой парень? И не только целовать?

Не-е-ет. Этому точно не бывать. Тем более я ее предупредил, что никакой жизни ей не дам. Я не шутил. Никто и на метр к ней не приблизится. Пока меня не отпустит. А вот когда отпустит, мне будет уже все равно, просто нужно время. Чертовски много времени. Но я подожду. Черт.

Снова падаю на подушку. Мне нужно что-то сделать. Иначе я просто взорвусь. Трек? Это немного разрядит. Да, черт возьми. Скорость и контроль. Вот что нужно. Теперь некому обо мне беспокоиться. Теперь не нужно беречь чьи-то чувства… Так, может, я еще этого не понимаю, но я не потерял, а приобрел свободу? Может, завтра станет легче дышать?

* * *

Моих волос касается мягкая и теплая рука. Не хочу открывать глаза, настолько приятно это поглаживание. Я бы мог так лежать вечно. Эта теплота излучает любовь… резко отстраняюсь, заставив маму прекратить и отдернуть руку. Всматриваюсь в ее черты, я слишком похож на нее. Но только не цветом глаз или волос. Черты лица. Она очень красивая женщина. И мне хочется верить ее глазам, которые выражают искреннюю обеспокоенность. Хотя бы еще немножко мне хочется верить. Прикрываю глаза, подставляя голову, и ее рука сначала неуверенно ложится на мои волосы, а потом просто продолжает прерванную ласку.

— У тебя что-то случилось? — Ее мягкий голос обволакивает. Открываю веки. Она все испортила. Тогда. И сейчас. Отстраняю голову и, щурясь, смотрю на нее, отодвигаясь к другому краю.

— С чего ты взяла? — скатываюсь с кровати.

— У меня такое предчувствие.

Мама меня оглядывает и вопросительно выгибает бровь. Я даже не разулся. Провожу по волосам рукой и оглядываюсь.

— Который час?

Она молча протягивает мне мобильник с тумбочки. Ого. Полдень. И два пропущенных от близнецов.

— Ты проспал университет.

— И что? Ты меня накажешь? — усмехаюсь, засовывая телефон в задний карман джинсов.

— Я просто хочу знать, что случилось…

— Хоти, — отзываюсь и обхожу кровать.

— Я волнуюсь.

Ее слова заставляют остановиться на пороге и повернуть голову. Ее руки прижаты к груди, а взгляд полон отчаяния.

— Тимур, пожалуйста…

Это не просьба рассказать ей, это просьба дать ей шанс.

«— Где мама?

— Нет ее. Бросила нас мама, к чертям собачьим!»

— Буду поздно, — бросаю и выхожу из комнаты. Захожу в душ и долго оттуда не выхожу, пытаясь вымыть воспоминания вчерашнего вечера и ночи. То, что натворила Антоныч, как-то задело, то, что, я думал, уже не болит, что давно покрылось корочкой. Но сегодня не про нее. Не про прошлое. Есть только я, и я все, на хрен, переживу. Я не стану бабой, пускающей сопли. Мне плевать. На всех и все. Так было, есть и будет. Касаюсь стены и закрываю глаза, опустив голову, наслаждаясь теплотой воды, стекающей по волосам и коже. Мне чертовски не хватает ее рук, которые бы коснулись меня сейчас… Сильнее зажмуриваюсь, стискиваю зубы. Она прекрасная лгунья. Использовала меня во всех позах, использовала мои связи, чтобы освободить сестру… ею двигала любовь. Не так плохо. Я не стану ничего менять. Как ни странно, мне хочется, чтобы она была счастлива. А я всегда делаю то, что хочу.

Я адски зол за свою слабость. За эту долбаную любовь, которая в итоге оказалась не нужна.

* * *

— Мэровский сынок заскучал? — протягивает Джон, когда его набираю, сидя в машине.

— Безумно. Особенно по тебе, красавица.

— Оу, оу… Осторожнее, парень, — видимо, шутить ему перехотелось, — чего тебе?

— Хочу поговорить с Угловым.

— Да?

— Да.

Джон отстраняется от трубки и тихо с кем-то переговаривается.

— Добро. Через час приезжай в «Енот».

— Идет.

Отключаю и кидаю айфон на пассажирское сиденье.

«Енот» — по-прежнему не самое мое любимое место. Я сразу нахожу Джона и Углового, на этот раз они вдвоем.

— Я хочу на трек, — проговариваю, едва сел за столик.

— Ого, уже не мальчик, а муж, — весело фыркает Джон. Угловой сидит откинувшись на спинку, с чуть опущенной головой, поэтому капюшон скрывает его лицо.

— Нет, — отвечает коротко.

— Я заплачу в два раза больше.

— Нет.

— В три раза! В четыре… Дьявол! В пять!

— О-го-го-го, у паренька горит, походу, — присвистывает индеец.

Угловой поднимает голову, и его темные глаза сканируют меня в течение одной минуты. Парень явно немногим старше меня. Кивает Джону в сторону бара, и тот послушно встает и отходит. Каин откидывает капюшон, показывая неровный шрам от скулы вниз.

— Сначала ты без вопросов отдаешь двойной тариф, чтоб тебя сняли. Сейчас готов умножить это на пять. Девушка, верно? — неожиданно спрашивает, и его губы кривятся в подобии усмешки. — Я слышал, как ты хорош на трассе, разок даже видел. Но, — поднимает указательный палец и указывает на меня, — ты непременно разобьешься на моем треке. Именно в этот раз. Для этого не нужно быть оракулом. А она погорюет, но потом найдет утешение в объятиях другого. Потому что ты будешь мертв и ничего не сможешь сделать. Точка.

— Какого хрена? — напрягаюсь всем телом.

— Никакого, Ярославский. Просто подними свою задницу и вали отсюда. Не ищи встреч с такими людьми, как я, по такой дебильной причине. Так скажу один раз и больше не повторю, — Каин поднимается и накидывает капюшон обратно на голову. — И ты можешь участвовать на тех условиях, что озвучил. Когда позвонишь Джону, он ответит согласием и скажет дату. На этом все.

Некоторое время я еще сижу за столиком, а слова этого парня крутятся как заезженная пластинка: «Потому что ты будешь мертв и ничего не сможешь сделать». Это как-то отрезвляет. Я не хочу ехать ради удовольствия, хочу ехать, чтоб поиграть со смертью. А из этого ничего не выйдет. В действительности я совершенно точно не спятивший тип, собирающийся покончить с собой. Это глупо.

Когда поднимаюсь из-за стола, Каин и Джон еще сидят за барной стойкой, и почти у выхода Угловой окликает меня, заставляя обернуться:

— С тебя должок, Ярославский.

Идет, соглашаюсь про себя и выхожу на улицу, где лучи солнца заставляют слегка прищурить глаза. Во мне все равно сидит злость, и мне необходимо ее выпустить. Необходимо дать ей выход, но я не хочу в зал. Там люди. Слишком много тех, кто меня знает. Не успеваю подумать, как выбираю маршрут к интернату. Все что угодно, только не думать о своей убогой судьбе и всяком таком жалостливом дерьме. И не думать о ней. Ни одной мысли.

* * *

— Пропуск.

— Я просто хочу пройти.

— Мне жаль, парень, но сюда посторонним вход запрещен, — охранник выдыхает, оглядывая меня. Он жалеет меня, сидя на стуле в своей кабинке и имея зарплату в двадцать тысяч… в лучшем случае.

— Я нанял лучшего тренера сюда, я красил стены и оборудовал зал… и мне нужно пройти.

— Что происходит? — подходит завуч по воспитательной работе, что возилась со мной.

— Валентина Ивановна, этот молодой человек…

— Здравствуй, Тимур, какая неожиданная встреча. — Она меня оглядывает, слегка приподняв брови. — Что тебя привело сюда?

— Мне нужно в зал.

— Нужно?

— Да. Я просто хочу потренироваться в тихом месте. Пожалуйста?

— Конечно. Геннадий Алексеевич, пропустите молодого человека. Он может заходить когда ему захочется. До девяти вечера, разумеется.

— Спасибо, — проговариваю и спускаюсь по уже знакомому маршруту. Звонит телефон в кармане. Но я даже его не достаю. Это кто-то из Пановых. Целый день названивают, как курочки-наседки. Усмехаюсь своим мыслям, представив братьев в образе.

Переодеваюсь в шорты и борцовку, которые постоянно со мной в спортсумке в багажнике. Отодвигаю грушу на середину зала и начинаю по ней лупашить что есть силы. Всю свою злость пытаюсь оставить на этой ткани, забитой песком.

Не знаю, сколько проходит времени, как замечаю боковым зрением движение.

— Чего тебе? — вытираю пот со лба, оглядывая Никиту, стоящего со скрещенными руками на груди.

— Ниче, — пожимает плечами.

— Ну и иди куда шел.

— У меня сейчас тренировка будет здесь, — отвечает важно.

— Да? — приподнимаю бровь и делаю два шага от груши. — И многому ты научился?

— А то.

— Больше не ревешь под лестницей?

— Я не… — уши парня краснеют, но он смело выступает вперед, — ща как дам, будешь знать.

Невольно хмыкаю, оглядывая щуплого, кареглазого паренька, который уже с большей уверенностью смотрит на меня.

— Ладно, звучит и правда угрожающе, — выдыхаю.

— Ладно.

— Ты не против, если я посмотрю твою тренировку? — спрашиваю, останавливаясь рядом с мальчиком. Он на мгновение задумывается и затем качает головой, и я устраиваюсь прямо на деревянном полу, в самом дальнем углу.

Приходит тренер, который обходится каждый месяц мне в копеечку, но у меня еще много денег на карте. А этому пацану это нужно. И у него недурно выходит, надо заметить.

Кто бы знал, как я хочу взять телефон и набрать номер той, без которой проживаю уже целый день, но чувствую себя совершенно пустым.

А прошел только день?

Такое чувство, что прожил одну пустую жизнь.