43. Тимур

Четыре дня.

Эти дни протекают как один — длинный и серый. Единственное, что меня отвлекает, — это бокс. С Никитой. И сам мальчик. Он много болтает, и мне нравится думать о его хреновых проблемах, которые он забудет, стоит ему чуть вырасти, — что угодно, только не возвращаться мыслями к ней. Все так, как я и думал: это хреново — к кому-либо привязаться.

— Который день ты ночуешь дома? — спрашивает папа за завтраком. — Четвертый, судя по твоей щетине. Столько же пропусков в универе. Что произошло, интересно знать?

— И что, в наказание ты заставишь меня стелить асфальт? — лениво интересуюсь.

— Я пока только спрашиваю, если ты не заметил.

— Я хочу пожить так, — безразлично пожимаю плечами.

На мгновение в папиных глазах мелькает сочувствие или что-то, на него похожее, но он быстро прячет взгляд. Возможно, мне показалось. Мне вообще параллельно.

— Поживи, — соглашается отец, прожевывая бутерброд с яйцом, — до понедельника. А в понедельник, завтра то есть, отряхнись и поезжай в университет.

— Тимур, может, все же стоит нам рассказать? — робко вступает мама. — Мы твои родители, мы волнуемся. Я уже не знаю, что думать…

— А что думать, — фыркает презрительно папа, — здесь дела сердечные, а, сын?

Клянусь, уже сотый раз жалею, что решил выйти к завтраку.

— Вы против, что я тут? Сейчас же съеду, в чем проблема?

— Нет! — подрывается мама. — Вадим, пожалуйста, скажи ему…

Папа смотрит на маму пару секунд и выдыхает, отведя взгляд.

— Живи сколько влезет, это все равно твой дом. Ты единственный, кому достанется все это. — Теперь отцовские глаза на мгновение останавливаются на Веронике, щеки которой покрываются румянцем. Девочка усиленно делает вид, что увлечена телефоном.

— Спасибо, пришлю благодарственную открытку к Новому году, — усмехаюсь и встаю из-за стола.

— Вот засранец, — бормочет отец мне вслед, но мне и на это плевать. Однако следующие слова заставляют остановиться. — Хочешь, мы отменим все блага для ее сестры? Один звонок, сынок, и готово, м-м?

Оборачиваюсь в двери и смотрю на его довольное лицо. И только сейчас замечаю, что он позирует и играет. И зритель у него всегда один — мама.

— Ничего не нужно, — отзываюсь, — пусть все останется как есть.

— Какое благородство, — хмыкает папа. — Мы воспитали достойного человека, мать. Или не мы, а он сам такой? Или ты не помнишь?

— Перестань, давай не будем, — бормочет мама и отводит взгляд, а я встречаюсь взглядом с девчонкой и, развернувшись, выхожу. В интернат еще рано, поэтому до вечера тупо прожигаю время у компа. Не хочу думать и анализировать. Я просто хочу забыть. Чтобы, черт, не сорвало крышу и я не напился, чтобы не пошел к Угловому… Чтобы просто стал собой, а не этой размазней, на которую и смотреть жалко.

Ближе к вечеру бросаю случайный взгляд в окно и замечаю Веронику в саду. Она увлеченно над чем-то склонилась, сидит спиной. Вдруг ее руки принимаются активно что-то копошить. Мое наблюдение прерывает телефон.

— Привет, бро, — протягивает Вова.

— И тебе не хворать, — отзываюсь и встаю, чтобы подойти к окну.

— Как насчет небольшой тусовки? Будут все наши.

— Я пас.

— Чувак, ты меня разочаровываешь.

— Постараюсь это пережить.

Нитки и иголка. Она что, шьет? Чуть склоняю голову вбок, но не могу разглядеть.

— Ладно. Может, нам с Толяном заглянуть вечерком?

— Уже вечер. Не нужно. Я в порядке. Увидимся завтра в универе.

— Да?

— Да, мамочка.

— Лады, — хмыкает он и отключается. Я не больше минуты смотрю на сестру и в этот момент словно чувствую ее одиночество в этом доме. И почему я раньше этого не замечал?

А какое мне дело до этого? Она посторонняя для меня. Но, возможно, схожее чувство отчужденности (или любопытство, или хрен пойми что) все же заставляет меня спуститься на два пролета вниз, выйти в сад и неслышно подойти к девочке, сидящей на больших качелях. Стоит ей заместить мою тень, как она вздрагивает и оборачивается.

Это вышивание красивого водопада. Она его держит в руке, пока настороженно оглядывает меня, удивленно подняв брови.

— Привет, — говорю. И на фига мне было знать, чем она так увлечена?

— Привет, — тихо отвечает.

Смотрю на нее, а она на меня.

— Ты любишь бокс?

— Б-бокс? — Вероника смотрит по сторонам и недоуменно пожимает плечами. — Нет… наверное… Я не знаю.

— Девчонка должна уметь за себя постоять. Думаю, тебе стоит записаться.

— Я против насилия, — уверенно заявляет она.

— Похвально. Но это будет самооборона. Так что ничего плохого. Ладно, — невольно лохмачу волосы с правой стороны, — мне нужно идти…

— В интернат?

— Откуда ты знаешь?

Девочка слегка пожимает плечами и опускает глаза.

— Мама часто о тебе говорит.

— Да?

— Угу.

— И что говорит?

— Просто вспоминает, какой ты был маленьким. И она… Ну, знаешь. Часто плачет.

Что-то внутри отзывается на эту реплику. Но я не могу простить, не могу так легко отпустить, как и что бы ни взывало к этому.

— Ясно, — обрываю наш, пожалуй, самый длинный диалог за всю совместную жизнь. Оборачиваюсь и иду к дому.

— Тимур!

Оборачиваюсь, Вероника встает и подходит ко мне, поднимает лицо, чтобы видеть мои глаза.

— Я хотела рассказать, но… Короче, знаешь, тогда ночью, когда вы приехали… — Девочка оглядывается по сторонам и чуть наклоняется ко мне. — После того как все легли, твой папа… он приходил к девочкам и попросил выйти твою девушку с ним.

Это еще что за…

— Зачем? — чуть хмурю брови.

— Я не знаю. Но она долго не возвращалась… Я вроде даже уснула.

— Ты уверена?

— Да.

Оглядываю сестру, затем несколько секунд пытаюсь сложить два плюс два. А мое сердце выбивает ритм, бьет, словно отяжелевший свинец. Потому что то, что я слышу, одновременно мне нравится и не нравится.

— Что он ей сказал?

— Я не помню точно. По-моему, просто попросил выйти с ним поговорить.

Обдумываю варианты, сопоставляю поведение девушки.

— Это все, что ты слышала?

Девочка кивает. Касаюсь плеча и заглядываю в ее глаза.

— Спасибо, малыш, ты очень помогла.

И ее ответная робкая улыбка отдает неожиданным теплом в груди. Я подумаю об этом позже — сейчас мне нужен отец. Мне нужна правда: замешана ли его рука в том, что уже как несколько дней мое сердце не бьется.

Отец сидит в своем кабинете и что-то увлеченно просматривает в компьютере. Воскресенье — даже для мэров выходной. Когда появляюсь на пороге, его глаза отрываются от монитора и сканируют меня.

— Что ты ей сказал?

Отец откидывается в кресле и чуть прищуривает глаза.

— Я много кому что-то говорю. О ком речь?

— О Варе.

— А. Об этой привлекательной девочке с сестрой в беде, — хмыкает папа и приподнимает брови. — И что она тебе рассказала?

— Мы не разговариваем. Не она сказала. Папа, ты ей поставил условие, не так ли? Что это было? Деньги? Ты дал ей денег? Что?

Папа молча смотрит на меня, и я его знаю: он обдумывает варианты того, что скажет, и исходы. Он анализирует. После недолгой паузы отвечает:

— Сестру. Я дал ей сестру за то, что она оставит тебя в покое.

Не могу поверить в услышанное. Я просто в ауте, если честно. Это что, мать вашу, за мелодрама происходит со мной? У меня миллион эпитетов и тысяча вопросов, но задаю только один:

— Зачем?

Отец кладет локти на стол, его плечи напрягаются под рубашкой, а серые глаза становятся темными.

— Я знаю, что такое любить, любить так, что готов на все! И я чертовски точно знаю, что ты вляпался, как я когда-то. — Он указывает на меня пальцем. — Это тебе не нужно. Это делает слабым! Это медленный яд, черт возьми! Я просто хотел тебя уберечь! — Его кулак приземляется на стол.

— Что за хрень? От чего уберечь?

Он расслабляется и откидывается обратно в кресло. Закрывает глаза и трет переносицу большим и указательным пальцами.

— Любить… — Его глаза впервые смотрят на меня с такой тоской, впервые я вижу слабого человека в нем, раненого зверя. — Это невыносимая мука. Я до безумия люблю твою мать, но до конца жизни не смогу прикоснуться к ней. Не переступлю через себя. Я не могу ее отпустить и не могу приблизить. Мы встретились, когда мне едва стукнуло двадцать один. С первого взгляда она вошла в мое сердце. Твой дед был категорически против девочки из семьи класса намного ниже. Он говорил, что брак строится на равных, — тогда это хороший брак. Но разве я стал бы слушать? Я готов был отказаться от всего, потому что существовала только она одна. И поэтому мы поженились втайне от отца. Папа принял нас, только когда родился ты. Он нашел в тебе отдушину. И начал подпускать меня к делам. Начали появляться связи, деньги, и я… Я почувствовал себя всемогущим. Что мне все дозволено. — Папа проводит рукой по волосам, ероша их с правой стороны. — Я стал гулять, и твоя мать… Она долго терпела. Она ждала, думала, я задерживаюсь на работе… Я по-прежнему любил одну, но то, что я получил: сила, власть… Это раскрепощает, ты хочешь взять больше… А потом у нее появился этот… — Папа кривит губы, кивая в сторону. — Она пришла ко мне и заявила, что забирает тебя и уходит к нему.

— Почему я остался? — тихо спрашиваю.

Отец усмехается, качнув головой:

— Потому что я не отдал тебя. Вышвырнул ее вон и оформил единоличную опеку. Большие деньги творят чудеса. Очень большие — невозможное,— снова горько усмехается, поднимает на меня глаза.— Только через два года, когда она умоляла ее простить и разрешить видеться с тобой, я не устоял. Я простил и принял ее и ребенка от другого. И все потому, что я чертовски любил… люблю эту женщину. Но после другого никогда не коснусь ее.

Если честно, я выпал вдвойне и просто перевариваю информацию, испытывая смешанные чувства.

— Не смотри на меня так. Я позволял тебе все, чтобы ты только не любил. Чтобы относился к женщине как проходящему в твоей жизни, и ты радовал меня… Но, черт! Надо было явиться этой голодранке и перевернуть все вверх дном! — Тяжело опирается на стол и подается вперед. — Тимур, послушай. Через четыре года вся эта империя перейдет тебе в руки. Ты станешь одним из влиятельнейших людей города. И это опьянит тебя. Это развяжет руки, и ты захочешь большей свободы. Поверь: пережить разбитое сердце в двадцать намного легче, чем потом, потому что чем дольше ты позволишь этому чувству жить в тебе, тем больше оно укоренится.

— Ты спятил, папа,— я провожу рукой по волосам.— Я ведь не такой, как ты. Мне достаточно одной. Будь у меня хоть бесконечная власть и могущество. Рядом с ней я оживаю… Боже, да я… Я не хочу превращаться в ублюдка и мерзавца просто потому, что у тебя не заладилось! Это моя жизнь! Я сам разберусь! Я… Я не ты! А Варя — она же не мама! Она никогда не станет молча терпеть какие-либо выходки. Ты не имел никакого права взращивать во мне ненависть к матери и манипулировать мной, просто чтобы насладиться своей обидой… И ты не имеешь права решать судьбы. Ты не Бог, папа, опустись на землю, наконец!

— Потом будет в сто тысяч раз больнее. Откажись от нее. Она не ровня нам, — говорит доверительным тоном. — У вас нет будущего. Она разобьет тебе сердце, сынок.

— А сейчас это делаешь ты. Я верну свою девочку, папа. А ты, ты не станешь ничего делать. Ее сестра останется на месте, родители по-прежнему не будут иметь к ней доступа. Оставишь нас в покое. Потому что, — смотрю в глаза, похожие на мои, — потому что через четыре года я стану влиятельным человеком. И тебе не захочется враждовать со мной. Поверь.

* * *

Мой первый порыв — развернуться и бежать к ней. Но я не могу это сделать сейчас. Мне нужно немного времени разобраться с самим собой, все тщательно переварить. Может быть, только что моя жизнь перевернулась и все встало с ног на голову. И я еще совершенно точно не решил, что делать с этими откровениями.

* * *

Уже следующим утром я стою у ее подъезда. Представляю, как она сейчас выглядит, как ее волосы разметались и спутались. Она откроет глаза, два раза моргнет и закроет ровно на десять секунд, чтобы потом распахнуть. Потянется за сотовым… Я люблю каждое ее движение. Вот только почему Варя мне не доверилась? Неужели в ней нет таких чувств? Почему она так отдавалась вся, без остатка? Мне казалось…

Сердце пропускает два удара, когда из подъезда выходит длиннобудылый, придерживая дверь. Оглядываю Антоныч — до мельчайших деталей изучил каждую черточку. Она чертовски моя.

Перевожу взгляд на парня рядом. Так быстро? Только эта мысль и мелькает в голове.

— Серьезно? — иронично спрашиваю. Ее взгляд заметался, и она делает шаг ко мне, а затем останавливается, быстро раздумывая над чем-то. Затем, тряхнув головой, решительно смотрит, упрямо сжав губы. Сокращает расстояние и подходит к моей машине.

— Нет, — отвечает. Оставляет кучу пакетов на земле и протягивает руку. На миг, замерев у моей щеки, все же касается ладонью, заставляя прочувствовать, как же я скучал по такому робкому движению. — Я не с ним. Никогда не была и не буду. Ты должен знать. Я не буду ни с кем.

— Почему? — не могу оторвать глаз от ее лица.

Уголки губ неуверенно дергаются, и она грустно улыбается, а глаза наполняются слезами.

— Потому что я… я… — переводит дыхание, закатив глаза, чтобы не проронить слезинку. — Ты не должен так думать. Ты не достоин этого, — бормочет, понурив голову.

— Скажи мне, — поднимаю ее лицо за подбородок.

— Я люблю тебя, Тимур, и только тебя, — выдыхает тихо, сдавленно, почти шепотом. От слов меня пронизывает шаровая молния. Сердце не выдерживает и начинает колотить как сумасшедшее оттого, что она призналась. Это чувство… словно объять необъятное и получить силу, которая зажигает изнутри. — С тобой невозможно иначе. Ты носишь маску тупого тусовщика… Но на деле ты смешной, умный. Ты заботливый. Ты боишься привязаться и потому не подпускаешь людей к себе — вспомни того мальчика из интерната. Ты его не оставил, а позаботился о нем, пусть даже на расстоянии. Ты высмеиваешь людей, которые кичатся своими деньгами. Ты не достоин тех страданий, что вынужден был пережить. Я не хочу, чтобы то, что было между нами, стало еще одним поводом для горести… Просто знай, что ты лучший и достоин большего. Тимур, ты достоин всего… Но я не могу быть с тобой. Не могу, не спрашивай почему, просто не могу…

Она собирается отдернуть руку, но я ее ловлю, оставляя рядом с собой.

— Почему? — продолжаю удерживать ее взгляд.

Она лишь качает головой и закусывает губу. Снова шмыгает носом, а потом выдергивает руку и отступает, показывая на пакеты под ногами.

— Здесь… вещи… Я еще некоторые не надевала. Они… — Варя переводит дыхание, и одинокая слезинка все же скатывается по щеке. — Я уйду, Тимур. Я не буду попадаться на глаза… Пожалуйста, прости меня. Мне так жаль… Так жаль. Но нам лучше не видеться… я просто не могу… не могу…

Смотрю на нее, раздумывая меньше секунды. Открываю дверь и захлопываю за своей спиной.

— Иди ко мне, — расставляю руки. Она тут же оказывается в кольце моих рук, доверчиво прижимаясь щекой к груди. Это ощущение теплоты и восторга от того, что держу нечто такое бесценное и хрупкое в объятиях, заставляет воспарить. Касаюсь ее волос, целуя в макушку. — Глупая, я тебя никуда не отпущу.

Резко отстраняет голову и смотрит в мои глаза.

— Ты не понимаешь…

— Тшш… — кладу палец на ее губы, — знаю. Я все знаю, поэтому я здесь.

— Что ты знаешь? — Ее брови хмурятся.

— Про папу и ваш разговор. Это абсолютно не имеет значения, — провожу пальцами от виска до ее щеки и заставляю посмотреть на себя. — Я обнулил это чертов договор. Ты ему ничего не должна.

— Ты — что?

— Я люблю тебя, глупышка, — признаюсь и, наклонившись, наконец-то касаюсь ее губ медленным, долгим поцелуем. Я чертовски скучал, потому с наслаждением смакую… Без нее мир стал блеклым, а сейчас все вновь стало окрашиваться в яркие цвета.

— Погоди, а как же Мила? — Варя пытается восстановить дыхание.

— Твоей сестре ничего не грозит, я гарантирую. Все будет так же: она продолжит обучение…

— Но… Как? Я ничего не понимаю.

— Потом тебе все расскажу, потерпишь? — Выдыхаю у ее губ. — Я так тосковал, Антоныч, дико скучал… Ты просто не понимаешь, насколько мне дорога. Я бы тебя никогда не отпустил. Никогда, понимаешь?