45. Тимур

Клянусь, что каждая клеточка в моем теле натянута, как струна.

— Ты хочешь, чтоб я ушел?

— Да, — говорит быстрее, чем я готов это услышать. Выдыхаю и скатываюсь с нее. Встаю, делаю два шага. — Только… только не за порог этой комнаты.

Застываю и оборачиваюсь. Она смотрит на меня, затем отворачивается и накрывается одеялом. Чертовски здорово, и что все это значит? Этот длиннобудылый пожизненно будет вставать между нами?

Черт, это моя кровать! Стаскиваю подушку со своей половины и одеяло, бросаю на пол, выключаю свет и ложусь на мягкий ковролин. Закидываю руку на лоб, не закрывая глаз, разглядываю потолок. Я надломил ее доверие, как раз когда она стала мне доверять, так мог поступить только мудак. Это провал, парень. Это чертов провал.

Я никак не могу уснуть, и дело не в ковролине: я далеко не принцесса. Она попросила остаться, это хорошо, ведь так? Или она утром проснется, соберет свои вещи и слиняет просить прощения у Сосиски? Хрен ей. Она должна меня простить. Это не такая…

Ты надломил ее доверие в самом начале. Это просто хреново. Чертовски хреново. Умножено на тысячу.

А потом я слышу, как сгибается матрас и раздаются тихие шаги. Она ложится мне за спину и обнимает, прижимаясь щекой. Вот теперь я точно не понял. Но боюсь пошевелиться, потому что совершенно не хочу потерять то тепло, что она только что принесла.

— Ты не спишь? — шепчет, и движение губ отдается на моей коже.

— Нет.

— Почему ты это сделал?

— Солгал тебе или дал ему денег?

— Второе.

Выдыхаю.

— Потому что я не знаю, что такое ревность, Варя, и как с ней справляться. У меня никогда не было соперников. И всегда были девушки, на которых мне было ровным счетом все равно, даже если кто-то и маячил за их спинами. И мне чертовски не нравится чувствовать слабость, а это именно она.

— А почему солгал?

— Я смертельно испугался, что могу нарушить то, что мы с тобой создали, — поворачиваюсь к ней и беру ладонями ее лицо, — я до смерти боюсь потерять тебя.

— Правда? — шепчет.

— Еще бы, — грустно хмыкаю, — мне хватило одного раза с головой. Но я обещаю больше не врать тебе. Это чертова мука — смотреть в твои доверчивые глаза и знать, что подвел.

Она высвобождает голову от моих рук, но лишь для того, чтобы прижаться к моей груди и закинуть одну ногу на бедро.

— Я так люблю тебя, что мне больше никто не нужен… — признается и окутывает своим признанием, заставляя понять, что она точно не уйдет, что она со мной. Что она мой человек.

Я не хочу портить этот момент, поэтому несколько минут наслаждаюсь нашими объятиями. Но все же нарушаю тишину:

— Теперь у меня вопрос.

— Какой? — чуть отстраняется, смотря в лицо.

— Рядом с нами большая кровать с мягкой периной, какого лешего мы вдвоем лежим на полу?

Она смеется. Мы в квартире одни, но она смеется тихо, уткнувшись в мою грудь, позволяя мне запутаться пальцами в ее волосах и просто насладиться этим звуком. А затем стихает.

— Возможно, мы оба еще не заслужили вернуться туда, — отвечает задумчиво.

И да, я понимаю, о чем она. Наслаждаюсь ощущением легкости от признания и того, что между нами ничего не стоит. Что Варя поняла и приняла. Есть только она и я, а где-то за окном целый мир. Но он точно никуда от нас не денется. Он нас подождет.

* * *

— Ты правда думаешь, это хорошая идея? — Смотрю на ворота дома перед нами. Варя касается моей руки, тоже смотрит сквозь лобовое стекло и слегка пожимает плечами.

— Я думаю, да.

— Мой папа не впечатлил тебя в первую встречу? — Иронично выгибаю бровь.

Девушка отворачивается и выдыхает, затем смотрит на меня:

— Я много думала о наших родителях.

— О!

— Да. И знаешь, по сути, родители такие же, как и мы.

— Ошеломляющая истина.

— Я имею в виду, — она закатывает глаза, не ответив мне, — что у нас подсознательно заложено, что родитель — это сверхчеловек. Что это совершенство и пример для подражания, они должны быть лучше, а если они совершают ошибки, для нас, детей, это подобно вселенской катастрофе. На деле же человек буднично совершил ошибку. Вот мы с тобой тоже, например, будем родителями. И что, ты думаешь, мы ни разу не накосячим? Просто… просто, видимо, надо давать шанс, шанс на прощение, потому что, мне кажется, им намного хуже, чем тебе. Они любят тебя, Тимур. И все их поступки продиктованы любовью и заботой. Я лишь мечтаю, чтобы моя мама пришла ко мне и попросила прощения, я мечтаю, чтобы она меня обняла, я безумно скучаю по ней. А ты… Ты счастливчик, семья тебя любит. Она тянется к тебе и защищает. Поверь, это настоящее сокровище. И ты должен сегодня пойти на ваш семейный воскресный ужин. Это хорошая традиция. Понимаешь?

— Ты хочешь от меня детей? — Медленно растягиваю губы, не сводя глаз с ее лица. Щеки девушки покрываются румянцем. Она фыркает и складывает руки на груди.

— Ты меня вообще слушал?

— Ну, — завожу руку за ее затылок и притягиваю к себе, — определенно, я выбрал слишком умную девушку, и это очень заводит.

Ее губы открываются навстречу, а я наслаждаюсь каждой секундой, что ласкаю их.

— Поехали? — спрашиваю, когда отстраняюсь.

— Может быть, мое присутствие на семейном ужине — все еще плохая идея?

— Ты — лучшее в этом ужине, — уверяю и нажимаю пульт, открывая ворота.

— Ох, Тимур! — Мама поднимается с места, но снова садится, бросает взгляд на отца, поправляет прядь волос за ухо и теперь смотрит на Варю, так сильно прижимающуюся к моему боку. — Варвара, здравствуй. Проходите, дети, садитесь, я сейчас скажу, чтоб принесли еще приборы.

Я смотрю на одну из красивейших женщин и думаю о потерянном времени. Сколько же в ней сил, что после всего, что я говорил и сделал, она каждый раз пытается снова. Варя сжимает мою руку.

— Мам, — мягко окликаю ее у самых дверей, заставляя остановиться и ошарашенно посмотреть на меня. Она снова заправляет волосы за ухо. — Не нужно, мам, я сам.

Оставляю девушку и уверенно иду к женщине, глаза которой становятся больше. В них появляются слезы.

— Мне совсем не сложно, милый, — выдавливает, все еще ошеломленно глядя на меня. Останавливаюсь напротив. Я выше мамы на голову, поэтому она поднимает лицо вверх. Так сложно просить прощения, но я должен, только потому что она заслуживает.

— Знаю, — отвечаю и касаюсь ее плеча, заглядывая в глаза, — знаю. Мне так жаль, мам. Мне правда жаль. Извини.

— Ох, — она прижимается ко мне, — Тимур, мой сыночек…

Это нечто. Я совершенно забыл, насколько нежно обнимает мама. Это чувство, что ты продолжение другого человека, что это навсегда. Боже, как много я потерял за то время, что копил в себе злость и обиду. Мама тихо плачет, уткнувшись в мою грудь, только плечи вздрагивают.

— Твоя работа? — за моей спиной спрашивает папа, вынуждая оглянуться. Он смотрит на Варю. Девушка обхватывает себя за плечи и заставляет себя посмотреть ему в глаза.

— Ваша, — слегка дрогнувшим голосом отвечает, заставив меня улыбнуться. Она у меня смелая. Пожалуй, мне до сих пор есть чему у нее учиться. Папа усмехается на ее реплику и, покачав головой, откладывает вилку.

— Поел, мать вашу, — шумно отодвигает стул и выходит через проем рядом с Варей. Вероника, округлив глаза, недоуменно переводит взгляд с каждого из нас.

— Ну, все, — говорю, осторожно проведя по маминым волосам руками, — это новый джемпер, ты его зальешь.

— Ох, извини, сынок. — Мама, шмыгая носом, отстраняется и хлопает меня по грудной клетке. — Я просто… это… ух. Это так неожиданно, и я… Боже. Ладно, я в порядке. — Чуть отходит от меня и оглядывает, словно впервые видит. — Мне было так тяжело без тебя столько лет. Ты настолько отдалился, я не могла тебе и слова сказать, ведь на деле я виновата… Не спорь. Я никогда не должна была тебя оставлять, мне жаль, Тимошик. Мне так жаль… Прости меня, пожалуйста.

— Ладно, ма, заканчивай. Я тоже был далеко не образцовым сыном.

— Боже. — Мама прикладывает руки к груди. — Ты так вырос, ты такой красивый, я знаю о тебе всего ничего. Я хочу узнать все… да хотя бы узнать, как твои дела, Тимур?

Оглядываюсь на Варю, которая смущенно улыбается, и снова возвращаю внимание маме.

— Знаешь, мне много есть чего тебе рассказать… но это долго, поэтому оставим на потом. Важно то, что я безумно счастлив, настолько, что не стесняюсь этого сказать.

Мама смотрит на Варю, потом снова на меня.

— Береги свое счастье, сынок, — говорит она тихо, касаясь ладонью моего сердца. И, думаю, обязательно внемлю этому совету.

* * *

— Чего? Я не собираюсь обниматься. Выйди. — Отец сидит в полутемном кабинете. На полу разбросаны бумаги, а на столе — нераскуренная сигара, пепельница и открытый коньяк.

— Ты нервничаешь? — плюхаюсь в кресло напротив. Папа мрачно смотрит на меня.

— Чего мне нервничать?

— Я не знаю.

— Вот и иди отсюда.

А потом мы минут пять спокойно сидим друг напротив друга, пялимся, изучая.

— Она настолько невероятная, что убедила меня, будто все, что ты делаешь, это из-за заботы и любви, — нарушаю тишину между нами. Папа затягивается сигарой, слегка сузив глаза. — Что ты пытаешься быть хорошим отцом.

Мэр напротив меня хмыкает. Правой рукой проводит по волосам, откидываясь в большое кожаное кресло.

— И ты ей поверил? — поднимает брови.

— А это не так?

Отец снова кривит губы, как я, когда не хочу казаться задетым.

— А потом, знаешь, что сейчас произошло в гостиной? Мама сказала то же самое.

Теперь маска расслабленности и отстраненности спала с лица. Между его бровей появляется глубокая морщина.

— Женщины — глупые создания, Тимур. Ни черта не понимают в людях. Они всегда будут давать шанс, даже если ты его не заслуживаешь. Так что твоя попытка вразумления зачтена. Ты намного выше меня, и это заставляет меня гордиться, никогда не опускайся до моего уровня, живи и радуйся. Всё.

Папа осушает одним глотком половину стакана и шумно ставит его на стол. Я встаю, но не ухожу, вынуждая отца поднять на меня глаза.

— Ты не можешь не знать, правильно? Это сжирает тебя, да? Она тебя любит. Поэтому тебе так нужно трахать других, чтобы стать негодяем, которого она возненавидит, потому что ты этого заслуживаешь?

— Я хочу, чтобы ты свалил отсюда! — рявкает папа, сжав кулак и стукнув им по столу. — Мне вообще не следовало становиться отцом! Разве это не очевидно? Я изолировал мать от ребенка!

От напряжения он привстает и тяжело дышит, но затем устало валится обратно в кресло.

— Уходи, Тимур, — просит, отвернувшись.

— Пап, я все еще здесь. И она здесь. Мне уже почти как два года восемнадцать, маме незачем здесь находиться. У нее нет никого, кроме… тебя. Подумай об этом, ладно?

— Сопляк учить вздумал, — ворчит отец, но вполне беззлобно.

— Мы придем в следующее воскресенье. Надеюсь, ты сможешь отказаться от табака и алкоголя, от них хреновый запах.

Отец резко поворачивает голову и некоторое время мы снова смотрим друг на друга.

— В таком случае, — предупреждает он, — без опозданий и розовых соплей. Это портит мне аппетит.

— Договорились.

— Договорились.

Хмыкаю, почувствовав невероятное облегчение. Отец всегда был частью моей жизни. Он никогда не был другим. И я не готов его легко простить за все, но, думаю, постепенно к этому приду.

Как сказала моя чересчур умная девушка, мы люди, и все мы можем совершить глупость. Все мы можем быть глупыми, главное, не оставаться навсегда такими, а просто двигаться дальше. К вершине.

К счастью.