ГЛАВА ТΡИНАДЦАТАЯ

Лорд Д. рассматривал Дамиана напрямик, ничем не пытаясь прикрыть свое любопытство. Человека, к таким вещам чуть более чувствительного, этот взгляд давно бы вывел из равновесия. Дамиан же смотрел в ответ. Лорд Д. был привлекательный мужчина, обаятельный, из тех, кто людям нравится, даже если они знают его натуру. А натура у лорда Д. несомненно была дурная.

— Итак, дорогой Дамиан, могу я звать вас Дамианом, как близкий друг вашего брата? Дорогой Дамиан, отчего же Грегори столько лет вас прятал? Почему вы не появляетесь в славном нашем Лондоне? Недуг или порок?

— А разве недуг не есть порок? — усмехнулся Дамиан.

Лорд Д. хлопнул его по плечу, заставив поморщиться. Прикосновение это вышло тяжелым и ко всему прочему — неприятным.

— Мне нравятся остроумные люди, дорогой Дамиан. Так в чем же дело?

Гости между тем разделились на группки. Некоторые рассматривали и обсуждали живые картины — иные были просто на грани пристойности, леди Морроу явно нравилось эпатировать публику. Другие направились в музыкальный салон. Третьих молодой человек, одетый самым вызывающим образом — в черный костюм, с пронзительно-белыми перчатками на руках и с лилией в петлице, — зазывал в гостиную, где должен был проходить спиритический сеанс. С подругами Лауры Дамиан ничем помочь не мог, а вот взглянуть на спирита — запросто. Как знать, не этот ли смазливый плут с лилией в петлице дал Лауре Гамильтон ту листовку Спиритуалистического Братства?

— Все очень просто, дорогой Родрик, могу я звать вас Родрик, раз уж вы близкий друг моего брата? Так вот, дорогой Родрик, все очень просто. Грегори пугающе рационален, а я — нет. Несколько лет тому назад мы поссорились, когда мой брат нелестно высказался о мадам Д'Эсперанс [16]. Я решил, что не желаю более иметь дела с таким нечувствительным человеком, и потому покинул Англию и переехал во Францию. Там, знаете ли, к медиумам относятся серьезно. Но мы ведь должны прощать ближним их заблуждения, не так ли, дорогой Родрик?

Лорд Д. на протяжении всего этого монолога смотрел на Дамиана с добродушной иронией. Точно так же и сам Дамиан смотрел обычно на рьяных поклонников спиритизма. Что ж, значит, образ удался.

— Прошу простить, я хотел бы присутствовать на сеансе, — улыбнулся Дамиан, вернул своему собеседнику дружеское похлопывание — не такое сильное, конечно, руки его слегка дрожали от усталости — и направился к двери в гостиную.

В комнате назойливо пахло лилиями. Эти цветы были расставлены пышными букетами в больших китайских вазах повсюду: на столах, на консолях, на шкафах и даже на подоконниках за легкими полупрозрачными шторами. Этот запах туманил разум. Отличная задумка, оценил Дамиан и присмотрелся к медиуму. Им оказалась худощавая женщина средних лет, совершенно заурядная. В мадам Кесуотер, навестившей их давеча, было больше породы. Убрать все эти лилии, переодеть даму и ее ассистента в обычную одежду, и их бы даже на сцену мюзик-холла не пустили. Кстати, скорее всего, оттуда они и вышли.

В ходе сеанса Дамиан заскучал. Медиумесса пользовалась всеми обычными приемами шарлатанов, и это навевало тоску. Украдкой Дамиан порасспрашивал соседей — тех, кто точно так же не впечатлился сеансом, — показал нарочно прихваченную листовку, но никто из ценителей медиумизма не смог сказать, что это за Братство такое. Листовка была гостям леди Морроу неизвестна.

Снова тупик.

Немало раздраженный, Дамиан поднялся с диванчика и вышел из душной, сумрачной комнаты. После салона, наполненного ароматами лилий и свечного воска, ярко освещенная электрическими лампами зала показалась ему настоящим раем. Дамиан сделал несколько глубоких вдохов, наслаждаясь обманчиво-свежим воздухом, а потом снова нырнул в толпу гостей и продолжил расспросы.

***

Информацию Элинор раздобыла самую скудную. Лаура Гамильтон занималась благотворительностью в самых бедных районах Лондона — похвальное, надо сказать, занятие — и увлекалась спиритизмом. Этим же самым занимались сотни других респектабельных дам, едва ли это можно было назвать ключом. Элинор ради очистки совести попросила адреса работных домов, к которым проявляла интерес миссис Гамильтон, под предлогом того, что и сама не прочь заняться благотворительностью. Как знать, не решили ли лондонские брави, которые с работных домов кормятся, что чистенькая леди как-то нарушает их территорию. И все же, Элинор полагала, что от этой дюжины адресов будет немного толку.

А потом, когда леди Морроу заскучала, — она уже насобирала себе материала для сплетен, — Элинор взяла в оборот ее подруга. Различала их Элинор все еще только по украшениям.

Дениза де Брессей носила на пышной, корсетом утянутой сверх разумного груди массивное, дикарского вида ожерелье с изумрудами, каждый величиной с ноготь. Схватив Элинор под руку, леди пошла через толпу гостей, рассекая ее, точно ледокол массивные торосы. Она все говорила и говорила что-то о бедных сиротках, ухватившись за слова о благотворительности, и замолчала, только дойдя до конца народом забитой анфилады. Здесь на стульях в совершенно одинаковых позах неподвижно сидели семь юных девушек в светлых кружевных платьях. Судя по одинаковым фасонам и ткани — различались они только цветом лент — девушки были воспитанницами одной школы или же приюта.

— Вот они, мои птенчики, — проворковала мадам де Брессей.

Элинор на мгновение растерялась, разглядывая бледных девушек. Они смотрели перед собой безучастно и выглядели отнюдь не как юные непоседливые школьницы. Элинор всегда полагала, что даже самое строгое воспитание не может вытравить из девушки любопытство, тем более, когда речь заходит о таком ярком, причудливом, полном диковин празднике. Очевидно, кому-то это удалось.

— Ну все, дорогая моя, — мадам де Брессей сменила вдруг тон и крепче стиснула руку Элинор. — Она ваша.

Холодок пробежал по коже. Проник под платье, тронул ледяными пальцами щиколотку чуть выше ботинка. Забрался под юбку, под чулки, змейками потек, заставляя ежиться, пытаясь избежать страшного прикосновения. Он взбирался все выше, выше, точно настигающий Элинор прибой. Куснул колени, живот, грудь разодрал ледяными когтями, доставая до сердца. Сдавил горло, мешая дышать. А в нос между тем бросились все запахи: оранжереи, духов Денизы де Брессей, пота, вина, ванили, еще чего-то сладкого и смутно-неприятного, вызывающего опасения.

— Она вам больше не нужна, — нетерпеливо сказала мадам де Брессей. — Избавьтесь, как от той.

Элинор прикусила губу, пытаясь остановить чужие слова, готовые вот-вот сорваться. Но она, к ужасу своему, не смогла контролировать собственное тело.

— Все не так, — произнесли губы, и собственный голос показался чужим. — Эта — другая, ее трудно побороть.

Хотелось кричать. Но что-то чужеродное, страшное заняло тело, не давая позвать на помощь. Холод растекся под кожей, проник в каждую клеточку, заморозил Элинор. Она почти не чувствовала своего тела, а оно двигалось — немного неловко, медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха.

— Я помогу вам, — мадам де Брессей достала из кармана флакон — в таком носят нюхательные соли — и вытащила пробку. По зале поплыл незнакомый, очень странный запах, густой и сладкий, какой-то кладбищенский. На мгновение все скрылось за этим причудливым ароматом, а потом вдруг обострилось, все звуки и запахи стали неимоверно отчетливы. А следом, словно пелена пала, в лицо швырнули горсть пепла. Глаза заслезились, дышать стало не трудно, а просто невозможно, и единственным отчетливым звуком был теперь стук сердца. Оно било быстро и неровно, словно норовило выскочить из груди.

Медленно, преодолевая сопротивление, борясь с самой собой, Элинор подняла руку и зажала нос и рот, но это не помогло. Запахом пропиталось все: ее пальцы, рукав платья, волосы.

— Осталось немного, — прошелестела мадам де Брессей. — Она почти уже…

Элинор не стала дослушивать. Она развернулась, с трудом, ведь воздух был вязкий, как желе, а тело точно чужое, и начала пробираться сквозь толпу. Почему в этом доме так много людей? Затуманенному сознанию Элинор они казались масками, личинами, под которыми прячется нечто жуткое. Это нечто то и дело проглядывает в словах и поступках.

От этих чужих, напяливших человеческое, как одежду, слишком тесную, никуда не скрыться. Они повсюду.

Элинор страшным усилием сконцентрировалась на том, что может защитить ее. Гамильтоны. Они привели ее сюда, и они вернут ее обратно. Почему-то в первую очередь она подумала о Дамиане. Он странный, даже страшный, но именно это сейчас вселяло в нее надежду на спасение. И сразу полегчало. Сладкий аромат немного развеялся, и снова стали слышны другие, более привычные запахи: пот, духи, пудра, вино, назойливый дух рыбного паштета.

Элинор протискивалась сквозь толпу, пытаясь сконцентрироваться на всех этих ощущениях, что удерживали ее, как якорь, среди… людей? Живых? На нее косились — удивленно, неодобрительно, осуждающе, Элинор ощущала эти взгляды кожей и за них тоже цеплялась, как за что-то настоящее.

Мадам де Брессей следовала за ней.

Толпа позволяла затеряться, а правила приличия не позволяли окрикнуть ее. Но все это мало могло помочь Элинор. Рано или поздно де Брессей ее нагонит, и тогда…

А что тогда?

Запах снова настиг ее, еще слаще, еще приторнее, еще удушливей. Показалось на мгновение — она в собственном теле словно в гробу, и могильщики с громким стуком заколачивают крышку.

Нет, это стук ее сердца.

— Ей стало дурно, — услышала Элинор голос мадам де Брессей, сладкий, сочащийся наслаждением. — Расступитесь, прошу.

Элинор проиграла. Она едва успела додумать эту жуткую мысль, и все померкло перед глазами.

***

Утомленный толпой, шумом, необходимостью держать лицо, Дамиан отыскал более-менее спокойное место и сел, украдкой потирая висок. Подступала головная боль, частая его спутница. И явление леди Морроу ее только ускорило и усилило. Хозяйка вечера обдала его приторно-сладким ароматом духов, волной жара и смеха. И спустя пару минут Дамиан согласился с братом — женская болтовня бывает невыносима.

— Слышала от друга, мистер Гамильтон, что вы не здоровы, и потому не появляетесь в свете, — промурлыкала женщина. Рука ее словно невзначай задела бедро Дамиана.

От друга? Уж не от лорда ли Д.? Забавно, однако, как почтенные джентльмены любят разносить сплетни.

— В обществе всегда много «поговаривают», — с добродушной, но грубоватой иронией отозвался Дамиан. — Потому-то я в нем редко появляюсь. Терпеть этого не могу. Предпочитаю, знаете ли, тихую радость сельской жизни где-нибудь в Италии.

— Но мы бы хотели видеть вас чаще, — промурлыкала леди Морроу.

После смерти мужа, сделавшего ее богатой и свободной, леди Морроу вела почти скандальную жизнь. Вернее, жизнь эта была бы скандальной, если бы хоть одна сплетня подтвердилась. Но Алиса Морроу была слишком умна, чтобы выставлять своих любовников напоказ. Неприятность была в том, что, похоже, она собиралась прибавить к их числу Дамиана. Он аккуратно перевел тему и сказал вроде бы невзначай:

— Такая, однако, досада: я приехал специально, чтобы навестить племянника, но он вместе с моей дорогой невесткой уехал в Плимут.

— Но почему Плимут? — удивилась леди Морроу.

— У Лауры там родственники, а Грегори рассудил, что мальчонке пойдет на пользу морской климат и не пойдет на пользу общество Бата и Брайтона.

— В самом деле? — переспросила леди Морроу рассеяно. Она словно бы к чему-то прислушивалась, мало обращая внимания на собеседника.

— Я удивлен, мадам, что Лаура вам не написала перед отъездом. Она всегда так аккуратна во всем, что касается корреспонденции, — не моргнув глазом солгал Дамиан. Он не имел ни малейшего представления, как регулярно пишет письма Лаура. Он видел-то ее всего пару раз.

— Мы в последние месяцы почти не общались, — с мягкой, немного печальной и насквозь фальшивой улыбкой ответила леди Морроу. — Мне не хотелось бы стать источником сплетен, но… вы ведь родственник. Я не сказала этого бедной мисс Кресчент, не хотела ее расстраивать, но вы мужчина и легче перенесете подобную новость.

Дамиан вскинул брови, это у него всегда получалось артистично. Леди Морроу старательно делала вид, что не хочет дальше развивать поднятую тему, а глаза ее между тем блестели в предвкушении. Она не просто любила, она обожала разносить сплетни. Нагнувшись, обдав Дамиана сладким ароматом духов — и предоставив великолепный вид на глубокое декольте, подчеркнутое безвкусным Сапфировым ожерельем, — Алиса Морроу шепнула:

— Видите ли, мистер Гамильтон, в последнее время Лаура стала проявлять некоторые… странности. Мне не хотелось бы предполагать ничего подобного, я ведь искренне любила ее, но… может ли такое быть, что миссис Гамильтон… безумна?

Ответить на эту восхитительную новость Дамиан не успел, потому что его и леди Морроу отвлек некий беспорядок. Толпа — людей было много больше, чем хотелось бы видеть на званом вечере, — расступилась, и Элинор, бледная сильнее обычного, едва не свалилась под ноги всем этим гостям, глядящим на нее безучастно. Дамиан, сам не ожидая от себя подобной прыти, вскочил и подхватил оседающую на пол женщину. И с трудом удержал ее. Проклятая слабость!

— Ей стало дурно! — громогласно объявила подоспевшая мадам де Брессей. — Расступитесь!

— Нужно отнести мисс Кресчент на воздух, — Дамиан, зная, что вскоре пожалеет об этом, поднял Элинор на руки. Мышцы, непривычные к таким усилиям, задрожали, и Дамиан испугался, что уронит свою ношу.

— Идемте, — кивнула леди Морроу, — На балконе есть кушетка. И я пошлю горничную за нюхательной солью.

— Не нужно, — мадам де Брессей потянулась к Элинор. — У меня есть.

Дамиан невольно отшатнулся и снова едва не упал. От запаха духов этих женщин у него начиналась мигрень.

— Ничего не нужно, благодарю. Просто немного воздуха.

Вся дорога до балкона показалась Дамиану одной бесконечной пыткой. Руки его дрожали, ноги подламывались, и кружилась голова. Собрав последние силы, он перешагнул порог и уложил Элинор на кушетку, после чего сел рядом, уже мало заботясь о правилах приличия.

— Нужно как-то ей помочь, — вновь встряла де Брессей. — Уйдите, мистер Гамильтон, и мы…

Она не стала договаривать, намекая на нечто интимное, не для мужских ушей. Дамиан поморщился.

— Нет нужды, мадам. Я сам позабочусь о мисс Кресчент.

— Но…

Он посмотрел на женщин и произнес невозмутимо:

— Нет нужды. Мисс Кресчент — моя невеста.

Их наконец оставили в покое. Дениза де Брессей, уходя, оглядывалась через плечо. Алиса Морроу шла сквозь толпу своих гостей, точно каравелла, раздвигающая утлые рыбацкие лодчонки. Обе они казались чем-то разозленными. Дамиан поднялся, закрыл балконную дверь, а вернувшись, опустился прямо на выложенный мавританской плиткой пол. Руки дрожали. Он нащупал ладонь Элинор, горячую и влажную, и сжал, насколько мог.

От Элинор исходил странный, тяжелый, какой-то кладбищенский запах. Дамиан все никак не мог подобрать ему название. Он походил немного на аромат лилий на спиритическом сеансе, и вместе с тем был совершенно иным. Запах этот медленно развеивался, и вместе с тем Элинор понемногу приходила в себя. На ее лицо вернулся легкий румянец, ресницы дрогнули, роняя тень на скулы, и в эту минуту молодая женщина показалась Дамиану удивительно красивой. Эта мысль сбила с толку. Никогда прежде он не находил женщин красивыми в… определенном смысле, не просто эстетическом — он ведь восхищался своими приятельницами-актрисами, — но ином, плотском, осязаемом. Чувства — женщины — это по части Грегори.

Едва отдавая себе отчет в том, что делает, Дамиан протянул руку и осторожно коснулся щеки Элинор, провел пальцами вдоль овала лица от виска к чуть заостренному подбородку.

В Элинор Кармайкл не было, на первый взгляд, ничего особенного. Миловидная, но не красавица. Заурядно-миловидная, так сказать. И вместе с тем, притягивающая раз за разом взгляд. В ней очевидно было нечто необыкновенное, таилось глубоко внутри, вызывало желание докопаться до самой ее сути. Дамиан сперва подозревал Элинор Кармайкл в причастности к исчезновению Лауры, затем, если подозрения не подтвердятся, намеревался использовать ее, но в действительности главной причиной его интереса была та самая загадка. Он склонился к лицу Элинор, разглядывая тени, залегшие под глазами, довольно привлекательные черты лица, подрагивающие ресницы, слабо шевелящиеся, точно проговаривающие что-то губы. Окунулся в удушливо-сладкий запах, все пытаясь понять, что же это. Какой-то цветок? Потом — ещё ниже, почти касаясь губами чуть влажной кожи.

В эту минуту Элинор открыла глаза.

— Слава Богу! — Дамиан отпрянул и стиснул ее руку. — Линор. Очнулась!

Элинор растянула губы в незнакомой усмешке. Рука ее поднялась медленно и потрепала Дамиана по щеке, точно мальчишку.

— Не стоит копать глубже, чем следует, мой мальчик, — сказала вдруг Элинор чужим голосом, бархатистым, с едва уловимым акцентом. — То, что ты найдешь, может не понравиться тебе. Если же ты намерен твердо добраться до сути, будь готов к неприятным открытиям.

Дамиан отстранился, разглядывая совершенно чужое выражение на вроде бы уже знакомом лице. Элинор словно стала старше, увереннее в себе. Рука ее снова легла на щеку, и Дамиан ощутил приятное тепло. Кончики пальцев словно постреливали искрами, но это не вызывало боль. Возникло странное ощущение, словно Дамиан вернулся домой или встретился с давно утраченным другом.

— Двери нужно держать закрытыми, мой мальчик, — продолжила Элинор, склонив голову к плечу и разглядывая его с интересом и со странной нежностью. — Так будет лучше для всех. Для нас. Для них. Для самой двери. Не позволь распахнуть ее, не позволь этому случиться.

Договорив почти шепотом, Элинор подалась вперед, и теплые губы прижались ко лбу Дамиана. Его давно, очень давно никто не целовал. С самого детства. Да и в детстве, кажется, он знал дружескую братскую поддержку, но не материнскую ласку. И теперь этот поцелуй вызвал предательскую дрожь. И кончился так же внезапно, как и начался. Элинор вдруг выдохнула с коротким стоном и обмякла, вновь потеряв сознание. И Дамиан едва успел подхватить ее на руки.