ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕΡВАЯ

Элинор ещё кипела праведным гневом, пока шла по N-стрит в сопровождении рыжей горничной, один только вид которой отпугивал всех прохожих. Люди расступались, и Элинор решительно вышагивала вперед, борясь с желанием развернуться и… и… И что? Накричать на Гамильтонов, точно какая-то истеричка? Разорвать с ними всяческие отношения и бежать? Но что, если Дамиан прав, и только они с братом могут как-то помочь Элинор? К тому же, это она должна была присматривать за Джеймсом. Так что она определенным образом повинна в его исчезновении.

Кроме того, братья Гамильтоны правы. Ей нужны новые платья. Ходить в одежде с чужого плеча невозможно: всем этим платьям лет по тридцать, они слишком привлекают внимание. И к тому же, если утром Пегги принесла ей самое скромное, то следует признать, что все наряды из гардеробных Гамильтонов для Элинор слишком роскошны.

Что-нибудь яркое! Ха! Только не тусклые учительские наряды! Ха! Будут ему наряды!

Сняв деньги в банке (можно было лишь похвалить себя за предусмотрительность, благодаря которой она не осталась нищей), Элинор замерла, оглядывая опрятную площадь, яркие витрины и фланирующую по мостовым праздную публику. Куда теперь идти?

Обычно Элинор, живущая весьма экономно, одевалась в лавочках на Петтикоат Лейн, хотя пару раз в самом начале своей жизни в Лондоне оказывалась на мели и вынуждена была заглядывать еще глубже в Ист-Энд. Этот опыт напугал ее, хотя и не так сильно, как теперь пугала перспектива зайти в один из магазинов поблизости. «Суон и Эдгар» в местах, откуда она была родом, произносили с благоговейным придыханием, хотя Элинор и подозревала, что это всего-навсего универмаг.

— Зайдемте сюда, мисс, — Пегги дернула Элинор за рукав и указала на симпатичное на вид бледно-голубое здание. На витрине выставлены были пара манекенов в модных — даже слишком — нарядах и целая коллекция журнальных картинок.

— Батильда и сыновья? — Элинор моргнула, но вывеска, выведенная причудливым шрифтом, никуда не делась. Батильда, надо же. — Идем.

Ей, собственно, было все равно, куда заглядывать. Ей даже было все равно, что покупать, Элинор почти лишена была женского тщеславия. Она поднялась по ступеням, толкнула дверь — звякнул колокольчик — и заглянула в просторное помещение. Прилавок скрывался за ворохом тканей, стены — за яркими картинками, образцами материалов, за спинами роскошно одетых манекенов.

— Вот это подойдет вам вполне, мисс, — бойкая Пегги вновь дернула Элинор, показывая на яркий, ультрамариново-синий наряд в тончайшую голубую полоску, просто кричаще-экстравагантный.

— Нет уж, — покачала головой Элинор. Ей следует ограничиться парой простых, немарких платьев, если таковые конечно сыщутся в этой пещере чудес.

— Ах, Mademoiselle! Простите, что заставила вас ждать! — из-за шторы появилась дама неясного совершенно возраста, из тех, что в равной мере могут быть и совсем юными, и почти старыми. На ней было дымчато-серое платье, скроенное по самой последней моде, в котором только при очень богатом воображении можно было усмотреть униформу работницы магазина. Впрочем, легкий акцент выдавал в женщине француженку, а им, как известно, многое позволительно. — Вы прелестны, птичка моя. Присаживайтесь, присаживайтесь. Что привело вас к старой Батильде?

Элинор захотелось выйти на воздух, избавиться от наваждения, сбежать от этой женщины, которая говорила не как продавщица из магазина готового платья, а как цыганка-гадалка из дешевого балагана. И пахло от нее соответственно: пряностями и крепким табаком.

— Аx! Cherie! Батильда такая глупая! Конечно же, вы пришли за платьем. Идите за мной, птичка моя. А ты, — взгляд Батильды стал вдруг строгим и цепким, стоило ей обратить внимание на Пегги, но быстро потеплел. — А ты выпей оранжаду, дорогуша. Он там, на столике.

Нужно было бежать, но вместо этого Элинор, как завороженная, покорно пошла за продавщицей в дальнюю часть залы, через полускрытый шторой дверной проем в просторную и ярко освещенную зеркальную комнату. Батильда прищелкнула пальцами, и перед Элинор запестрело от тканей, кружева, кожи, шелковых лент, снова кружева, и выбрать из этого было решительно невозможно. Потому что вся эта яркость и пестрота были ей чужды.

Только не учительские скучные платья.

Элинор выдохнула медленно — воспоминания об этих словах отчего-то вызывали в ней гнев, и провела пальцами по шелку юбки. Ткань была синей, ярко, насыщенно, пленительно-синей. А покрой, что ж, да, учительским. Воротничок-стойка, застежка из резной кости у горла, лиф лишь намекающий на то, что у его обладательницы есть грудь, широкий пояс точно на талии и мягкий, не стесняющий движение изгиб юбки, едва заметный турнюр только за счет заложенных сзади складок.

— Революционное платье, — одобрительно улыбнулась Батильда. — Аh! Mademoiselle, cette robe vous habille à ravir! [24]

Элинор снова провела по ткани, которая нежила ее кожу легким, едва уловимым прикосновением. Еще мгновение назад она хотела сказать «нет, я не ношу такое!», но с каждой минутой все труднее было отказаться от искушения. Платье было прекрасно. И странным образом, сочетая в себе то, что не нравилось Элинор и Дамиану Гамильтону, будь он проклят, платье так и звало: купи меня.

— А еще, Mademoiselle, — продавщица загадочно понизила голос, — у нас есть чудесные дамские pantalon прямо из Америки. Они непременно войдут в моду в самом скором времени. Очень удобно для дам, которые ездят на велосипеде и любят долгие прогулки.

И эта невозможная женщина бросила короткий, но выразительный взгляд на ужасные, стоптанные башмаки Элинор с дыркой на мыске. Щеки затопила краска стыда, и Элинор, злясь на себя, на Гамильтонов, на эту Батильду, бросила:

— Несите все.

Это было, должно быть, помрачение рассудка. Минута безумия. Во всяком случае, входя в злополучный магазин, Элинор не собиралась из него выходить с ворохом коробок, да ещё и в новом наряде. Экстравагантном наряде. Но, стоило Элинор проявить толику любопытства и примерить эти самые pantalon из Америки, и отказаться от них было уже невозможно. «Если придется бежать, — думала Элинор, украдкой вертясь перед зеркалом, — ничего не будет путаться под ногами».

Расплатившись, она часть коробок отдала горничной и огляделась. К платьям теперь требовалась обувь, и Элинор заприметила совсем рядом небольшую, недорогую на вид лавочку. На витрине выставлены были практичные ботинки и полусапожки — со шнуровкой, как она любила.

- Ах, мисс, вы позволите? — Пегги указала на выглянувшую из магазина Батильды любопытную мордашку в окружении таких же ярко-рыжих локонов.

— Ты меня в этот магазин заманила, потому что у тебя тут родственница? — хмыкнула Элинор. Пегги попыталась покраснеть, но у нее это не вышло. Была горничная, очевидно, особой совершенно бесстыжей. — Иди. Я буду вон в том магазине, выберу себе пару туфель. Найди экипаж и жди меня через полчаса.

Отдав горничной все коробки, Элинор пересекла улицу и спустилась по небольшой лесенке в магазин. Здесь, в отличие от «Батильды и сыновей», было темно, сыровато — даже пахло немного плесенью и влажной кожей — но обувь, расставленная на прилавке и на темных дубовых полках, была недурной на вид. Весьма практичной, а это для Элинор было главное. Снова встало перед глазами видение, как она убегает от кого-то или от чего-то; видение абсурдное, но удивительно правдивое. Если уж убегать, то лучше всего в этих самых pantalon из Америки и в паре крепких башмаков.

Подойдя к стойке, Элинор ударила по медному колокольчику. Что-то заворочалось в полумраке, и из-за деревянного прилавка показался невысокий человечек — почти карлик — примерно столь же колоритный, как и давешняя Батильда.

— Чего желает барышня? — проскрежетал он и смерил Элинор весьма неодобрительным взглядом.

Она приосанилась.

— Несколько пар туфель.

— Есть, есть у старого Соломона кое-что для молодой барышни… — сказал мужчина и, прихрамывая, двинулся вдоль стены, уставленной стеллажами с коробками. — Вот, пожалуйте, чудесная пара. В прежние-то времена вся обувка делалась точно по ноге, но люди теперь все бегут, все торопятся куда-то… Но это чудесная пара.

Туфли Элинор и в самом деле понравились. Изящные, на небольшом практичном каблучке, с пряжками. Она с наслаждением сбросила свои старые башмаки, размяла щиколотку и примерила обнову. Точно по ноге!

— Это мы, барышня, сейчас выкинем… — вновь проскрежетал «старый Соломон», протягивая руку к растоптанным старым ботинкам. Рука была коричневая, морщинистая и узловатая, с длинными грязными ногтями, с пятнами ваксы.

Элинор, повинуясь странному чувству брезгливости, отодвинула свои старые ботинки под лавку.

— Не нужно. Они крепкие. Лучше их подлатать и отдать бедным.

— Вот как? — старик пробормотал что-тo себе под нос.

— Мне нужна еще одна пара туфель, сапожки, обязательно со шнуровкой, — принялась перечислять Элинор, — и хорошие непромокающие боты на случай, если осень будет дождливой.

— Все принесем, все сейчас принесем… — пробормотал старик и скрылся в темноте в дальней части магазина.

Элинор выдохнула украдкой. Она пожалела уже, что зашла в этот магазин. Был он странный какой-то, слишком темный, слишком мрачный и ветхий для этой части города. Такому самое место в Ист-Энде. Что-то диккенсовское было в нем. Но уходить сейчас было бы невежливо, а Элинор старалась сохранить остатки манер.

И здравого смысла.

Но вот он, последний, ускользал быстрее, чем пролитая на песок вода. Чем дольше Элинор сидела в темноте, в одиночестве, тем тревожнее становилось. Все чудилось, что-то стоит за спиной, дышит жадно в шею, почти трогает длинными, холодными пальцами. Мертвыми пальцами. И туфли, так хорошо севшие, начали вдруг давить, сминая то пальцы, то пятку. Точно она — сводная сестра Золушки, втиснувшая ногу в слишком тесный башмачок.

Сводной сестре Золушки, помнится, отрезали пятку. А второй — пальцы.

Шорох за спиной. Будто бы смешок. Прикосновение к коже чуть выше воротничка жакета. Скрип. Шепот.

Элинор почувствовала, что если не выйдет сейчас отсюда, то сойдет с ума. Если не от беспричинного страха, то от этого нарастающего гула, от этого шепота, от ощущения чьего-то дурного, злого присутствия. Она быстро содрала с ног туфли, натянула свои безнадежно стоптанные башмаки и выскочила из магазина, точно за ней гнались чудовища. Взлетела вверх по ступеням, пересекла улицу и схватила за руку только что вышедшую из магазина «Батильда и сыновья» Пегги. Гора коробок, которую несла горничная, угрожающе зашаталась.

— Идем в другое место, — выпалила Элинор. — Мне это не нравится.

***

В библиотеке Дамиан просидел почти до утра, но, как он и думал, пользы это не принесло. Книг было великое множество — пусть и не столько же, сколько в библиотеке замка, насчитывающей несколько сотен тысяч томов, — и ни в одной из них не содержалось описания чудовищ, подобных тем, что видела Элинор. В тех, что Дамиан пролистал, во всяком случае. В его книгах, оставленных на вокзале, также ничего подобного не было — иначе бы Франк запомнил. Оставалась одна только надежда: на дневники Гамильтонов. В них Франк не заглядывал, стеснялся отчего-то, да и сам Дамиан, признаться, не открывал их. Утащил из одного только желания досадить матери и возил с собой, совершенно позабыв о том, что вообще может содержаться в этих книгах.

Незадолго до рассвета Дамиан, пропыленный, измотанный, без сил повалился на постель. Он хотел только дать отдых глазам, утомленным, начавшим слезиться, но вместо этого провалился в темноту. В пустоту. Такое случалось с ним. Реже, чем приступы летаргии, выпускающие дух на волю. Реже, чем часы спокойного сна. И это было значительно страшнее летаргии, потому что Дамиан не понимал, где же оказывается. То место — если здесь уместно это слово — пугало до дрожи. Вакуум. Безграничная, бесконечная, черная, как сам мрак, пустота, в которой он висел, не чувствуя тела, постепенно забывая, что оно у него вообще есть. И когда он подступал вплотную к этому моменту полного небытия, своего рода фантомная судорога пробегала — так бывает у людей нормальных в мгновения, когда разум уже почти погрузился в сон. Минута бесконечного падения, мгновение отнявшихся ног и парализованного тела. Всего мгновение, но какое страшное!

И снова пустота.

В себя после подобных приступов Дамиан приходил совершенно разбитым, становился более нервным, дерганным, чем обычно, более злым. Но, как ни странно, тело его в такие дни переполняла энергия, тоже злая. Хотелось что-нибудь сделать, и непременно дурное.

Дамиан поднялся, привел в порядок свою одежду и вышел. Если верить часам возле главной лестницы, огромным, солидным, было уже достаточно поздно, хотя до заката и оставалось какое-то время. Все ставни были закрыты, шторы задернуты, и дом погрузился в приятный полумрак, разгоняемый зажженными через одну лампами.

Дамиан заглянул в комнату Франка, застал его увлеченно читающим какую-то книгу и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Он всегда радовался, наблюдая, как Франк читает — ради удовольствия, а не чтобы накопить побольше информации. И старался в этом ему не мешать.

— Ваш брат в гостиной, сэр, — сказала горничная-блондинка, Алессандра, стирающая пыль с картинных рам на лестнице. — Могу я убраться в вашей комнате?

Не дожидаясь ответа, горничная юркнула за дверь. Дамиан предпочитал обходиться своими силами, без слуг, ведь даже лучшие из них совали свой нос, куда не следует, но от краткого пребывания в доме горничных вреда не было. К тому же, особняк давно нуждался в уборке, а иначе грозил зарасти грязью под самую крышу.

Дамиан спустился вниз, в гостиную. Горячий кофейник стоял на столе, и это было еще одно преимущество пребывания в доме слуг. Налив себе кофе, Дамиан подошел к окну и осторожно выглянул в узкую щель между ставнями. Солнце медленно шло к горизонту, и листья буйно разросшихся кустарников приобрели темный оттенок. Может быть, стоило еще нанять садовника?

— Как у нас обстоят дела?

— М-м-м? — Грегори оторвался от газеты. — Я расспросил в агентстве по найму о миссис Симпсон, и, представь себе, они не смогли отыскать ее в своей картотеке! Моя экономка возникла, очевидно, из воздуха прямо на моем пороге! Доктор Салливан как в воду канул, скорее всего оставил практику и уехал куда-нибудь в деревню. Однако я разузнал немного о смерти мисс Найтингейл. Лихорадка. Ее похоронили почти сразу же неподалеку от монастыря Святого Креста в Лангедоке. И я нашел ту компаньонку, что сопровождала девушек во Францию. Миссис Гиббс, почтенная вдова морского офицера и, с какой ты стороны ни глянь, достойная дама. У нее Академия для юных леди недалеко от Лондона. Можно написать ей и попросить о встрече, но тут, боюсь, нам потребуется помощь мисс Кармайкл. Меня предупредили, что миссис Гиббс не особенно любит беседовать с джентльменами. К слову, когда-то она учительствовала в той школе, где училась мисс Кармайкл. Тогда у нее была другая фамилия.

— Где, кстати, Линор? — Дамиан оглядел комнату. Элинор умела быть незаметной, но, когда молодая женщина исчезала совсем, он отчего-то начинал испытывать смутное беспокойство. Элинор была слишком важна сейчас.

— Отправилась за покупками, — неохотно ответил Грегори. — Разозлилась из-за платья и отправилась за покупками.

- Ага, — кивнул Дамиан. — Что случилось с платьем?

— Я велел его выкинуть, — сказал Грегори, скрываясь за газетой. — Оно превратилось в обноски и годится только на половую тряпку.

— Ага, — снова кивнул Дамиан. Обычно это он бывал провокатором, говорящим все, что думает. Но иногда и Грегори удавалось что-то эдакое отчебучить. — А потактичнее на это намекнуть нельзя было?

— А на это можно «намекнуть» как-то тактично? — прозвучал до крайности ядовитый вопрос.

Дамиан обернулся. Элинор стояла в дверях, вся шоколадно-зеленая (считая и перья на шляпке), а за ней возвышалась, полыхая рыжей шевелюрой, которую не укротить ни гребнями, ни шпильками, Пегги с грудой коробок. Склонив голову к плечу, Дамиан изучил эту новую Элинор от фазаньих перьев на аккуратной, совершенно немодной шляпке до все таких же практичных туфель со шнуровкой и маленькими декоративными пряжками. На ней были темно-зеленые шаровары и коричневый жакет, в тонкую зеленую полоску, с рядом медных пуговок, и никто в здравом уме не назвал бы ее сейчас «скучной». Пожалуй, перемена в гардеробе Элинор была слишком радикальна, по крайней мере для Грегори. Он осмотрел Элинор с ног до головы и обратно и икнул.

— Это блумерсы, — шепнул Дамиан, давясь смешком. — Слышал, в Америке сейчас все дамы так носят.

— Сначала это, — так же шепнул Грегори, — а потом они потребуют себе избирательное право и мужскую работу?

— Ничего не имею против избирательных прав, — хмыкнул Дамиан уже вслух. — Садитесь, Элинор, и должен сказать, вы обворожительны.

— И прекрасно развлеклась, — спокойно ответила Элинор. — А теперь развлечься можете вы, мистер Гамильтон. Вот счета. Я хотела сперва записать все эти траты на ваш счет, но потом подумала, что меня неправильно поймут в магазинах, так что оплатила покупки из своих денег. Вы мне должны.

Дамиан зааплодировал.

— Браво! Браво! Позаботься об обеде, Пегги. Вы, надеюсь, приобрели и вечернее платье, Элинор?

Элинор посмотрела на него столь холодно, что Дамиан даже поежился. Эту женщину, кажется, не стоило злить, сколь бы обманчиво-невинное и беззащитное впечатление она ни производила сперва.

— Нет. Не думала, что оно потребуется.

— Увы. Коль скоро вы приглашены на премьеру в отменный театр.

Элинор вскинула брови.

— И давно ли я приглашена на эту премьеру, скажите, Дамиан?

— Понятия не имею, Дженет мне еще не ответила, — ухмыльнулся Дамиан. — Впрочем, можете не беспокоиться, без билетов она нас не оставит.

— А я и не беспокоюсь, — сухо сказала Элинор. — С вами мне, кажется, вообще некогда беспокоиться о мелочах. Я пойду, переоденусь к обеду. Прошу меня простить.

Она вышла, на ходу вытаскивая булавки и снимая шляпку, которую тотчас же подхватила горничная. Когда дверь за ней закрылась, Грегори изумленно покачал головой.

— Ну и ну…

— Чему ты так удивлен? Тому, что мисс Элинор Кармайкл так хороша собой? — Дамиан хмыкнул. — Или тому, что она показывает зубки? Последнее исключительно к добру. Женщина бесхарактерная сгинет без следа.

— Но вот этого я как-то не ожидал… — Грегори просмотрел счета. — Хотя она обходится значительно дешевле Лауры.

Дамиан покачал головой. В некоторых ситуациях Грегори оказывался истинным сыном своей эпохи. Вот он, почтенный отец семейства, молча одобряющий непомерные траты жены и дочерей и выгадывающий еще деньги на подарки любовницам. Хотя Грегори, конечно, не стал бы заводить больше одной. Да и в количестве дочерей был бы умерен.

— Странная, очень странная женщина, — покачал головой Грегори. — Знаешь, что мне о ней сказали у леди Морроу?

Дамиан пожал плечами. Он бы вообще не стал слушать, кто там и что говорил на этом сборище. Если, конечно, речь не шла о подозрительнейшей Денизе де Брессей, о которой также следовало разузнать.

— Одна из гостий, Эмма Мортон, узнала Элинор Кармайкл. Они учились вместе. И эта самая мисс Мортон сказала, что рядом с Элинор люди умирают.

— Рядом с любым из нас люди умирают, — покачал головой Дамиан. — Этого нельзя избежать.

Грегори сощурился.

— Ты еще недавно подозревал ее, но… она ведь тебе понравилась?

— Она образованна и одинока, ей не на кого оглядываться и некого компрометировать. Единственное, что ограничивает ее — собственная гордость и, похоже, собственное же понятие о приличиях. И у нее, насколько я теперь могу судить, независимый характер. Мне нравятся такие люди.

— Не ты ли намекал, — напомнил Грегори, — что мисс Кармайкл — типичная гувернантка, начитавшаяся романов?

— Во-первых, я тоже ошибаюсь. Во-вторых, не следует все, что я говорю, принимать на веру. В-третьих, одно не исключает второго, а второе — третьего. О… Элинор.

Теперь она была в платье все того же строгого «учительского» покроя, но насыщенного винно-красного цвета. Исхитрилась одновременно настоять на своем, выполнить требования братьев Гамильтонов и поступить им назло. Дамиану в самом деле не нравился этот фасон, напоминающий о матери, но Элинор в нем казалась… притягательной. Для Дамиана было действительно ново, что кого-то он считает притягательным. Элинор удивительно шел этот богатый на полутона цвет, переливчатый атлас, делающий кожу чуть бледнее, а глаза вместе с тем чуть ярче.

— Потрясающая самокритика, Дамиан. Не думала, что вы на такое способны.

Дамиан открыл уже рот, чтобы ей ответить. А потом он вдруг сообразил, что же услышал — мельком, слишком увлеченный сперва гротескной эйфорией, а затем явлением великолепной Элинор Кармайкл. Он медленно повернулся к брату и спросил:

— Где, говоришь, похоронена Элизабет Найтингейл?

— Лангедок, — удивленно ответил Грегори. — Какая-то деревушка рядом с монастырем Святого Креста.

Лангедок. 1881 год.

В наступившей тишине раздался странный, сиплый вдох. Дамиан обернулся и посмотрел на замершего в дверях Франка, смертельно бледного. Обеими руками он цеплялся за дверные косяки, чтобы не упасть.

Лангедок. 1881 год.

Франк прижал руку к горлу, силясь сделать вдох, а потом начал медленно оседать на пол.

— Франк! — Дамиан метнулся вперед, голова закружилась, и сам он вынужден был хвататься за ближайшую опору.

Первой к франку поспела Элинор. Опустившись на пол, она положила голову мальчика к себе на колени, похлопывая его по щекам в тревоге. Подняв беспомощный взгляд на Дамиана, она пробормотала:

— Что же делать?..

— Помогите! — севшим голосом потребовал Дамиан.

Грегори взял брата под локоть и довел до двери. Сев на пол рядом, Дамиан принялся растирать ледяные руки своего воспитанника, покрывать их поцелуями, бормоча всяческие нежные глупости, пока краска не начала возвращаться на бледные щеки. Франк медленно сделал вдох синими, бескровными губами, но так и не очнулся. Элинор нащупала пульс.

— Все в порядке… в порядке… — бормотание это было скорее для Дамиана, чем для бесчувственного Франка. И Дамиан был за то благодарен.

— Его надо… отнести наверх… — пробормотал он.

Грегори без лишних слов подхватил Франка на руки и пошел к лестнице, Элинор поспешила за ним, на ходу раздавая какие-то распоряжения. Обессиленный, Дамиан упал на пол и закрыл глаза.

Он должен был подумать об этом. Еще когда впервые было упомянуто о Франции, он должен был подумать о Франке. Он должен был услышать и осознать слово «Лангедок», увязать его с датой раньше. Нельзя было подвергать мальчика подобной опасности.

— Вам тоже лучше пойти в постель, — сказала Элинор.

Дамиан нехотя открыл глаза.

— Я в порядке, позаботьтесь лучше о Франке.

— Я о нем заботилась. Час, — с безжалостным спокойствием сказала молодая женщина. — Он спит вполне спокойным сном. А вот вы лежите на холодном полу, чего вам здоровье явно не позволяет.

— Все со мной в порядке, — Дамиан попытался сесть, но обнаружил, что не может даже пошевелиться. Тело сводило мучительной судорогой. От эйфории и хорошего самочувствия не осталось и следа.

— Поэтому вы такой бледный, — фыркнула Элинор. — Хотя это, наверное, ваш естественный цвет, коль скоро вы не выходите на солнце. Давайте, поднимайтесь.

Она подставила плечо, на которое Дамиан оперся, но идти в спальню отказался категорически. Ругаясь себе под нос (при Грегори она себе не позволяла ничего подобного), Элинор довела его до кресла, после чего подбросила в камин несколько поленьев и поворошила угли кочергой, заставляя огонь разгореться сильнее. Волна теплого воздуха прошла по комнате.

— Что произошло?

— Просто голова закружилась, — спокойно ответил Дамиан.

— Вы-то меня едва ли волнуете, — фыркнула Элинор. — Но что случилось с Франком? Или у него тоже голова закружилась?

— Он… Дайте глоток воды, — Дамиан кивнул на стол. — Когда я встретил его в Лангедоке, в одной маленькой, почти нищей деревушке, мальчик умирал. Умирал буквально, вышвырнутый приемными родителями, отвергнутый всеми.

— Это было в 1881? — понимающе кивнула Элинор. Опустившись на пол возле кресла, она помогла Дамиану напиться. Отличная бы вышла сиделка. — Вы думаете, он как-то связан с?..

Она осеклась.

— Мы все здесь связаны, Элинор, если вы ещё не заметили.

Элинор сокрушенно покачала головой.

— Все это очень странно. Я не верю в судьбу, Дамиан, и не доверяю совпадениям.

Дамиан отвернулся и посмотрел на огонь. Игра пламени на рубиновом шелке платья Элинор отчего-то одновременно и завлекала, и раздражала его. Этого зрелища хотелось избежать.

— Так вы не оставите нас, Линор? Ради Джеймса и ради Франка?

Воцарилось молчание. Элинор сидела так тихо, что на какое-то мгновение Дамиану показалось, что она уже ушла. Потом послышался усталый вздох.

— Да, Дамиан, я помогу вам.

— Спасибо, — кивнул Дамиан, не отводя взгляд от огня. — Большое спасибо.