Глава 18. Сплетни

Егор кинул плащ на сундук, а склянку с мазью положил на стол. Сам сел рядом со мной. Взяв за руку, погладил ее, чтобы я успокоилась.

– Когда я дошел до Выселок, сразу понял, тут неладно. Люди у дальнего дома толпились, лица скорбные, темные. Я спросил, что случилось. Отвечать не хотели, сторонились, пока я не сказал, что ты меня с мазью для Хомы послала. На что мне ответили, что деда больше нет. Оступился и утоп в болоте.

– Но водяной в болоте не тонет! – горячо воскликнула я.

– Ясное дело. Даже если жив, на глаза уже не покажется.

– Неужели придется его на болоте искать? Это пусть столичный хозяин думает, что старик сгинул, а нам нужно знать правду.

– Бесполезно. Пока отыщешь дорожку к его логову, или на кочке оступишься, или мавки утопят.

Я только вздохнула, поняв, что очередная ниточка, ведущая к врагу, потеряна. А все я.

Ужин приготовили на скорую руку. Пока ели, Егор рассказал, почему не вернулся домой даже утром.

– Я у Черной горы свежие следы чужаков нашел. Трое всадников. Правда, близко к скале они не подходили, в лесу за деревьями прятались. Там нижние ветви обломаны, и трава лошадьми потравлена. Долго стояли.

– Неужели заметили, что Змей давно не появлялся? – я аж перестала есть.

– Не знаю. Но теперь, прежде чем к тайному входу идти, нужно будет осмотреться.

Известие меня не обрадовало.

– Я завтра в храм собираюсь. Хочу с Лазарем попрощаться.

Я опустила глаза в тарелку и перестала дышать. Ждала ответа: пойдет со мной Егор в храм или откажется? Я–то не страшилась порог святого места переступить, а вот о вере Егора ничего не знала. Да и есть ли она у него?

– Ступай одна. Я к Черной горе отправлюсь, – Егор пододвинул к самовару кружку и разбавил крепкий травяной настой кипятком. – Хочу понаблюдать, кто в лесу бродит. Может, это Змеелов прислал людей глянуть, жив Горыныч или нет.

Я кивнула.

Утром мы разошлись каждый в свою сторону. Сивку я не взяла, чтобы не быть обремененной заботой о ней. Когда вошла в храм, на меня все обернулись. Посторонились, давая дорогу к гробу.

Я склонилась над покойником и сунула ему в руку один из бабушкиных клубочков, в котором мы с Егором обнаружили Печать. Путь царевна знает, что я нашла спрятанное ею послание. Я нисколько не сомневалась, что они с Лазарем в Нави встретятся.

Вместе со скорбной толпой односельчан пастуха дошла до кладбища. Всплакнула, когда увидела яму, приготовленную для Лазаря рядом с могилой бабушки. Пасечница пробилась ко мне ближе и толкнула локтем.

– Кем они приходились друг другу? Раз рядом похоронили, значит, родственниками были? Или как? – она смотрела мне в глаза и в них плескался огонь любопытства. Остальные тоже прислушивались.

– Родственные души. Они с юности были знакомы. Тогда моя бабушка была молодой и красивой.

– А правда, что у них ребеночек был? – спросил кто–то из сельчан. Я резко развернулась к толпе. Сама почувствовала, как от моего лица отлила кровь.

– Кто такую глупость сказал? Бабушка о том ни словом не обмолвилась. Я бы знала.

Пасечница опустила глаза и прикусила губу. Наболтала или что–то знает? Я не стала допытываться. Решила дождаться конца похорон. А вот когда гроб в землю опустили и сверху закидали, рядом с пасечницей пристроилась. Все до Мысков пошли пешком.

– А ты почему домой не идешь? – спросила меня Ульяна. Сорвав лопух, она принялась им обмахиваться. День выдался жаркий. – Отсюда до леса ближе, чем до Мысков.

– Да вот, решила Матрену проведать, – я постучала по сумке, которую всегда брала с собой. – Ей тоже скоро рожать. Кстати, с чего ты взяла, что у Лазаря и моей бабушки был ребенок? – Я заметила, как Ульяна вздрогнула. – Не пугайся. Дело прошлое, обоих уже здесь нет. А мертвых слова не ранят.

Пасечница оглянулась на идущих за нами. Люди растянулись по пыльной дороге, каждый был занят беседой или собственными думами, поэтому никто к нам не прислушивался.

– Ты на могилку к бабушке часто наведываешься? – спросила Уля, вглядываясь мне в глаза.

– Сейчас не особо. Только в годовщину или по случаю, когда мимо кладбища иду. Первый год чуть ли не через день приходила. Тоска гнала. А сейчас привыкла справляться без бабушки.

Я думала, пасечница просто так спросила, чтобы завести разговор, а она, оказывается, в нужную сторону вела.

– Нечасто, значит. Поэтому и не замечала на ее могиле цветы. Как ни придешь, опять свежие. Мы на лето ульи недалеко ставили, а в Горбарь за хлебом как раз через кладбище ходили. И каждый год так. Как лето – цветы.

Я улыбнулась. Лазарь рассказывал о цветах, которые приносил к бабушке на могилу.

– Это Лазарь, – я не стала скрывать. Знают же теперь, что они дружили.

– А вот и нет. Лазарь тоже приносил, я его видела, но цветы у него были полевые, а тут совсем непростые, дивные. Явно не из наших палисадов.

Я изменилась в лице. Неужели царь вспомнил о сестре? Но если бы он появился в этом забытом краю, все вокруг знали бы, к кому наведывался. Тут каждый чужак как на ладони. Все косточки обсосут.

Пасечница отбросила лопух и, взяв меня за локоток, придвинула к себе. Потянулась к уху. Зашептала, щекоча кожу дыханием. Меня передернуло, но она держала мою руку цепко.

– Я сама его несколько раз замечала. Молодой, красивый, одет богато. И похож на твою бабушку… Ну в ту пору, когда она еще не превратилась в старуху. Пусть я тогда совсем соплей была, но запомнила и светлые косы, и румянец на пол–лица. Он такой же. Светлый и румяный. Сытый.

Я остановилась и воззрилась на Ульяну.

– Вот тебе крест! – она перекрестилась. – Мы с бабами так и подумали: наша старая знахарка в тайне от всех родила и приплод в городе оставила. А сынок, выросший без нее, узнав, что мамки больше нет, стал на ее могилку наведываться.

Я выдернула свою руку из захвата пасечницы. Она обтерла кончиком платка рот. Вздохнула наигранно, посмотрев в сторону. Голосок сделала певучий, но в нем все равно слышалось ехидство:

– Только мы никак не могли понять, кто же ее обрюхатил–то? А раз дед Лазарь попросил похоронить рядом с ней, сразу стало понятно. Он отец! Больше некому.

Мы стояли на дороге, как камни посреди реки. Люди, чтобы не биться о нас, обходили стороной.

Видя, какое произвели впечатление сплетни, Ульяна зашептала еще более горячо:

– Прими мой совет, Веселинушка. Чаще у их могилок появляйся. Глядишь, и столкнешься с нагулянным сыночком своей бабушки. Он–то постарше тебя будет. Далеко не юноша.

Видя, что мы отстали от односельчан, она потянула меня за руку, чтобы я отмерла.

Я доковыляла до Выселок, не помня ни пути, ни лиц людей, которые, прощаясь со мной, расходились по домам. Беременную Матрену осматривала, думая об услышанном. Трижды мерила ей лентой живот и трижды, доходя до тетради, забывала цифры. Потом глянула на предыдущие записи и успокоила Матрену, что размеры уже близки к положенным. Но надо бы послушать сердцебиение.

В соседней комнате надрывался плачем ребенок Агафьи. Хотел кушать, а мать была занята в хлеве. У них корова отелилась, и новорожденный теленок тоже требовал внимания. Андрон солдатом ходил по комнате и пел, отбивая такт ногами, чтобы отвлечь сына.

Я из–за шума ничего не слышала в слуховую трубку. Измучилась сама и измучила Матрену.

– Что с тобой? – спросила она, беря меня за руку.

– Ты тоже слышала сплетни, что у моей бабушки был брошенный сын?

Матрена кивнула.

– Его, кроме пасечницы, другие люди тоже видели. Приезжал верхом. Конь такой холеный, в яблоках. Грива чуть не до земли.

– Почему же я ничего не знала? – я чуть не плакала. – Придется, наверное, в кустах у могил спрятаться, чтобы понять, кто такой и что его с моей бабушкой связывало.

– А может, не надо прятаться? Пусть расскажет, откуда ты взялась, а? – подала идею Матрена. – Должен же он знать, кого старая знахарка вместо родного сынка пригрела?

– Думаешь, он обиду на нее держал? – я и сама уже верила в существование сына. Только странно, почему Лазарь о нем слова не сказал? Или не его это был сын? Да и не сын вовсе?

– Грехи она тобой замаливала. Пригрела сироту, чтобы совесть не кричала о брошенной кровинушке. Вот попомнишь мои слова!

Я вздохнула, вновь погрузившись в думы. Если не сын приносил цветы, то царь. Он мог послать гонца с букетом на могилу сестры. Вот уж у кого точно совесть кричать должна была. А ведь кроме него, никого у бабушки больше из родственников не было.

Мало царь магией с рождения был обделен, так еще и бесплодным оказался. Царевича или царевну народ так и не дождался. Уж не знаю, кто в том виноват, он или царица, но бог к ним точно спиной повернулся. Правильно говорят, за все надо платить. И этот сполна расплачивается.

Агафья вернулась, и ее сынок замолчал, а я смогла послушать сердцебиение ребеночка Матрены.

– Хорошее, – порадовала я ее. – Через месяц с небольшим будет у вас еще одно орущее дитятко.

– Главное, чтобы здоровеньким был, – Матрена натянула на себя просторный сарафан.

– Ничего, выходим, – пообещала я, складывая слуховую трубку в сумку.

– А сама–то когда рожать собираешься? – она взяла меня за плечи и развернула к себе.

Я моргнула.

– Не молчи, девка, – улыбнулась она. – У меня глаз наметан. У тебя движения плавными стали и грудь налилась. И пахнет от тебя по–другому.

– Нечего выдумывать! – я дернула плечами, чтобы Матрена убрала руки.

– А скажи–ка мне, милая, когда ты в последний раз юбки кровью пачкала?

– Кто у нас тут знахарка: я или ты? – я накинула на плечо лямку от сумки.

– Он хоть предлагал тебе замуж выйти? – не унималась Матрена.

– Да что ж ты все в душу лезешь? – не выдержала я, всплеснув руками.

– Любим мы тебя, глупую. И на помощь придем, когда ты одна с дитем останешься. Верь нам.

– Я верю, – я обняла Матрену и, смахнув слезу с щеки, пошла к выходу.

– Не делай, как твоя бабушка, не отсылай нагулянное дитя в чужую семью, – напутствовала меня Матрена. Вот вроде и добрая баба, подсказала, как с Егором встретиться, а ущипнуть больно – с превеликим удовольствием.

Всю дорогу до дома я считала и прикидывала, когда в последний раз у меня были регулы. Так их бабушка называла. И по всему выходило, что вот–вот должны прийти.

– Фух, напугала! – я рассмеялась. – Вот же неугомонная баба! Сама беременная и в других признаки ищет!

А грудь налитая и пахнуть я по–другому стала только потому, что люблюсь с Егором чуть ли не по два раза на дню. Тело на ласку и приятные чувства с благодарностью реагирует. Не зря же про женщин, которые любимы мужьями, говорят «расцвела».

Вот и с бабушкой так. Любила она Лазаря, цвела от чувств к нему, поэтому и светилась. А ей теперь брошенного ребенка приписывают.