Глава 22. Оказия

Удивительно, но целый месяц нас никто не тревожил. Даже за помощью знахарки не обращался. То ли перестали люди болеть, то ли не до болячек было – летняя страда отнимала все силы.

Мы не верили, что наш тайный враг о нас забыл, но отпор, который Егор дал волколакам, заставил его притихнуть. Видимо, раздумывал, как по–другому нас уделать. Найденные под мостом тела еще долго тревожили местных, порождая слухи один страшнее другого. На первых порах даже выставляли в деревнях дозор, чтобы быть наготове и дать отпор. Как в такое время злодейство творить? Можно и на себя, подлеца, след навести.

О Змее говорили, но вяло. Никто не верил, что Горыныч вдруг с ума спятил и стал родные земли разорять. Да и не видел его никто в небе, чтобы тревожиться, поэтому потихоньку молва уводила в сторону пришлых людей, которые сами со своими разделались. А раны – так они могли быть вилами оставлены, а не когтями Змея. Правда, никто не мог объяснить, как такую кучу людей, вооруженную с вилами или кольями, местные не заметили.

За все это время у Егора ни разу не болела голова, что конечно же, навело на мысль, что его тело просто приноравливалось думать одной головой, а не тремя. Почему мы так решили? Все очень просто – все три головы Змея обладали разными способностями. Змай был мастером плеваться ядовитой слюной, Цмок – замораживать до прозрачности, а Драг – сжигать в пепел. Именно эта способность при нем и осталась.

– Я жалею, что не сжег волков, когда сбросил их в овраг, – говорил Егор, когда мы обсуждали ночной бой. – Никто не подумал бы, что с ними разделался Змей. А так сам себя подставил.

– Не до того нам было, Егорушка. А если бы сжег, мы не узнали бы, что дрались с оборотнями. Списав все на волков, вели бы себя беспечно, – успокаивала его я. – Все, что ни делается, к лучшему.

Мы вместе больше не наведывались к Черной горе. Егор Змеем летал к ней ночью, чтобы обновить Печать, и тут же возвращался. Опасался надолго оставлять меня одну. Он переделал наш дом, превратив его в крепость. Расширил подпол и соорудил лежак с пуховиком, чтобы в случае опасности я могла там спрятаться и дождаться его возвращения.

Иногда Егор брал плащ–невидимку и уходил в лес. Надеялся поймать тех, кто следил за логовом Змея. Но и здесь все было тихо. Чужаки больше в лес не совались.

Пару раз мы выбирались в город за съестными припасами, расставляя вокруг дома ловушки. Не те, которые могли покалечить человека, а те, что нарушатся, если кто–то наведается тайно. То ниточку поперек крыльца натянем, то песок на ступени насыплем, где хочешь не хочешь, а след останется, то ямку водой наполним, а сверху половик кинем. Он сухой, пока на него никто не наступит. Но все наши хитрости оставались нетронутыми.

– Вставай, соня!

Егор чмокнул меня в нос. Я зажмурилась от яркого солнца. Сладко потянулась и улыбнулась.

Егор уже умылся и оделся. От печи доносился вкусный дух кипяченого молока.

– Иди ко мне, – я поманила его. – Иди–иди. Что–то скажу.

Он наклонился, и я положила руки ему на плечи. Потянулась к уху. Прошептав, отстранилась, чтобы посмотреть, что будет твориться на лице. Там отразилось неверие.

– Точно знаешь?

Я кивнула.

– Уже вторые регулы не пришли. Быть тебе, Змей, отцом.

Я смеялась, а он нетерпеливо срывал с себя одежду. Нырнул ко мне в постель и прижался крепко. Откинув одеяло, погладил ладонью мой живот. Прислушался.

– Рано еще младенчику шевелиться, – я захихикала. – Он сейчас как головастик. Не больше.

– Не мешай, женщина, мне с сыном разговаривать.

– Ой ли! А вдруг дочка?

– Сказал же, всех любить буду. Главное, чтобы побольше.

В это утро мы любились долго и нежно. Истомленные, в кровати же пили теплое молоко. Потом целовались до изнеможения. Купались в прохладной реке и опять целовались. Забылись сном здесь же, на мостке, укрывшись одной простыней на двоих.

– Хозяева! Есть кто дома? – раздалось от крыльца. Кто–то топтался, не решаясь переступить порог.

Егор поднялся, быстро метнулся к веревке, где болталось стиранное белье. Принес мне сарафан, себе портки. Пока я собирала волосы да оправлялась, пошел посмотреть, кто к нам в гости пожаловал.

– А, Петр, привет!

– Я за Веселиной. Матрена водой постель обмочила.

Я ахнула. Совсем забыла, что Матрене пришел срок рожать. И ведь ни разу за месяц к ней не наведалась. Не зовет, значит, все хорошо. Но чувство досады на себя не отпускало. Поглотило меня тихое семейное счастье, забыла об обязанностях. Не зря народ сердился, когда у меня ухажер появился.

– Если до темна не управишься, я за тобой приеду, – Егор ходил за мной следом, пока я сумку собирала, укладывая туда все, что могло пригодиться. – Одна не возвращайся.

– Мы сами забрали, сами и привезем. Не стоит зря беспокоиться, – пообещал Петр, но Егор на него так зыркнул, что Петруша поспешил спуститься к своей телеге.

– Думаю, вернусь засветло, а днем кругом спокойно. Люди в полях работают, если крикнуть, сбегутся с вилами, – успокоила я мужа. – Занимайся своими делами.

– Я быстро к Черной горе смотаюсь. Посмотрю свои ловушки. Плащ возьму, чтобы никто не видел, как я вокруг хожу.

– Правильно. Так время быстро пройдет, не будешь маяться ожиданием, – я надела сумку на плечо, но Егор взял ее у меня и пошел провожать к телеге.

– Ты за нее жизнью отвечаешь, – посмотрел сурово на Петра. – Если волосок из ее косы выпадет, с тебя первого спрошу.

– Ась? – откликнулся Петр и, втянув голову в плечи, взял в руки вожжи. Напугал его Егор.

«Только и думает, бедняга, как бы побыстрей убраться из нашего леса, а тут еще суровый хозяин глазами сверкает».

Но и Егора понять можно. Мы впервые, как стали мужем и женой, пусть ненадолго, но разлучались. Я чмокнула его в щеку на прощание.

– Я буду осторожна, – пообещала я. Улыбнувшись, помахала рукой.

Еще долго образ Егора, окруженного вековыми деревьями, стоял перед глазами. Сердце невесомо тронула холодная рука, но я отогнала тревожные мысли.

Когда домчались до Мысков и влетели в дом, Матрена уже тужилась. Я едва успела руки помыть, как ребеночек криком возвестил о своем приходе. Он был меньше, чем обычно, но родился здоровеньким.

«Ничего, вес с материнским молоком наберет».

– Сын у тебя, Петр! – обрадовала я отца, выйдя с укрытым пеленкой младенцем на крыльцо.

Показала малыша солнцу, сунула в руки причитающему от счастья отцу чистую тряпицу, чтобы слезы вытер. Тот, прижав ее к лицу, разрыдался еще больше. Наволновался. Андрон похлопал друга по спине и залился смехом. Из соседней горницы доносилась тихая песнь – то Агафья своего маленького сына баюкала.

«Мир и счастье этому дому», – подумала я, отнесся новорожденного к мамке. Матрена уже пришла в себя. Сестра помогла и постель поменять, и переодеться. Я собирала сумку, прислушиваясь, как мать воркует с младенцем. Старшие дети боязливо заглядывали в комнату, но порог не переступали, хотя по глазам видела, им не терпелось познакомиться с младшеньким.

В ожидании, когда Андрон выкатит со двора телегу, я присела на ступеньку. Придется ему меня отвезти. Петра так разморило, что не добудились. Уснул здесь же, на крыльце, скрутившись котом. Оказывается, Петруша всю ночь не спал, прислушиваясь к вздохам и стенаниям Матрены.

Я издалека услышала конский топот. Из–за дрожащих в окнах стекол, решила, что скачет целый отряд. Андрон снял с головы шапку и начал в пояс кланяться. Я сразу смекнула – в мыски пожаловал кто–то из господ.

Уже знакомая мне карета остановилась у ворот.

– Знахарка здесь? – крикнул, не слезая с облучка, кучер. Я поднялась. Увидев меня, проорал еще громче. – Старой барыне плохо! Велено быстро доставить.

Андрон растерянно посмотрел на меня. Зря кланялся, карета была пустая.

– Мне следом ехать? – спросил он, тиская в руках шапку. – Обещались Егору тебя в целости назад доставить.

– Велено забрать, а после до дому довезти, – проорал кучер. Привык горло драть, покрикивая на лошадей. Их по обыкновению четверо в цуг было запряжено.

Я подошла к Андрону и, встав на цыпочки – мужик он был огромный, прошептала на ухо:

– Все же будь добр, смотайся в лес и предупреди Егора, куда я поехала. Не сейчас, а в полдень. Он к тому времени уже домой вернется.

– Сделаю, Веселина, не переживай, – пообещал Андрон и помог забраться в высокую карету.

Кучер, видя, что перед ним не барыня, а простая баба, не кинулся опускать ступеньку и распахивать дверь. Или время не хотел терять на церемонии? Мало ли что там со старой княгиней случилось? Хорошо, что все мое при мне.

– А как вы узнали, что я в Мысках? – запоздало поинтересовалась я, когда мы уже въехали в Хоромы и карета остановилась у княжеского терема.

– Я в лес заезжал. Мне мужик ваш сказал, что вы в Мысках у сестер. На силу на вашей полянке карету развернул.

Я успокоилась. Раз Егор сам ко мне послал, значит, уже вернулся и знает, куда потом за мной ехать. Если, конечно, до темна задержусь.

Хотела я однажды в тереме оказаться, вот и исполнилась моя мечта. Правда, по печальному поводу. Я шла, вертя головой. До того все интересно и богато было устроено. На манер захребетных королевств всюду висели гобелены и стояли чудные вазы в половину человеческого роста.

Вместо привычных сундуков, пузатые гардеробы – я такие видела в пещере Горыныча. Столы на гнутых ножках, но нет рядом скамеек и табуреток, лишь обшитые бархатом кресла. Представляю, что в столичном каменном доме делается, если здесь, в глуши, такая красота!

Слуги смотрели настороженно, без улыбок. На ком взгляд останавливала, вздрагивали. Неужели и здесь думают, что я ведьма и способна нанести порчу? Зачем тогда звали? Или так прихватило, что нет времени бежать за городским лекарем?

Княгиня лежала в комнате на втором этаже. Окна завешаны, в воздухе густой дух благовоний, вокруг множество оплывших свечей. Сама лежала на высокой кровати в окружении большого числа подушек. И под руками они, и под ногами. Больную за ними не видно.

Глазастая девка и сморщенная старуха отошли от кровати, когда я к ней приблизилась.

– Занавеси раздвиньте и окна откройте. Свет и свежий воздух больной нужны, – скомандовала я. – И воды мне принесите, чтобы руки помыть.

Слуги, что толпились у дверей, кинулись исполнять. Больная зорко наблюдала за мной. Ее черные глаза с лихорадочным блеском мне не понравились.