Глава 29. Пробуждение

Я аж подскочила в седле. А я–то думаю, почему он в телеге не едут, а по жаре пешком тащатся.

– Каким утопленником? – я постучала по груди, сдерживая сердечный трепет.

– В озере выловили. Не из наших. Чужой мужик. Похоронить надо бы, но кто знает, нечаянно утоп или руки на себя наложил? Вот, идем у священника спросить. Как скажет, так и сделаем.

Я скривила лицо. Нет таким убийцам места на кладбище, где добрые люди лежат. За оградой или в глубокой пропасти самое ему место.

Я приподнялась на стременах и заглянула в телегу. Теперь ясно видела под дерюгой и тряпьем очертание человеческого тела.

– Если следов побоев нет, значит, сам. Купаться в одежде никто не полезет, – высказала я свое мнение.

– Дык, вроде, целый весь, – с сомнением произнес пасечник. Односельчане загудели.

– Выходит, самоубийца. В храм тогда тащить не стоит. Закопайте у обочины и ступайте по домам, – посоветовала я.

Если на обратном пути увижу свежую могилу, плюну на нее. Нет у меня сердечного добра к таким людям. Он моего мужа извести хотел.

Я оставила мысковцев, столпившихся в круг, чтобы решить, что делать с утопленником. Моя дорога лежала в Выселки. Заодно предупрежу местных, чтобы враки придумали, зачем вчера к ним князь наведывался.

Дед Хома по своему обыкновению грелся на солнце, удобно расположившись на лавочке и прислонившись затылком к стене дома. Видно, не захотел возвращаться в болото, раз тайну мнимой смерти рассекретили. Узнал по шагу, хотя я с ним даже поздороваться не успела.

– А, явилась, – приоткрыл он один глаз.

– От кашля вам настойку привезла. Как и обещала.

Я покопалась в сумке и вытащила склянку, заодно тронув Душное ожерелье, чтобы не упустить ничего важного. Дед обрадовался, потянулся к бутылочке с вожделением. Припал к горлышку, словно к живительной воде.

Вытерев усы, с улыбкой крякнул.

– За что любим тебя – никогда обещанию не изменишь.

– Князь случайно не объявлялся? – я учуяла в словах намек, что одна я правильная, остальные соврут – недорого возьмут.

– Нет, сам не уважил, но посыльных прислал. Привезли денег. С лихвой на все дворы хватило.

Я с облегчением выдохнула. Не будут местные на князя зло держать.

– Я хотела спросить, надо ли мужа моего кормить и поить, пока он спит?

– Я же сказал, не смей его беспокоить, – старик посмотрел из–под бровей. – В нужный час сам проснется.

– Не исхудает? – я все же беспокоилась.

– Колдовство живой воды силы поддержит, – сказал строго, но, поняв, что не тороплюсь прощаться, Хома сощурил глаза. – Чего мнешься? О чем–то еще хотела спросить?

– Вы вчера ничего в нем странного не заметили? – начала я осторожно. – Егор ведь тоже не простой человек.

– Я думал, ты не знаешь, поэтому смолчал, – дед усмехнулся. – Когда вчера твой мужик глаза открыл, они у него змеиными были. И язык раздвоенный. Из Змеев он. Оборотень. Или ты знала?

Я кивнула.

– Знала. А теперь сомневаюсь, остался ли он им после перерождения.

– Не могу ответить, – старик покачал головой. – Все зависит от того, был ли он Змеем при рождении или его колдовством обратили.

Я вздохнула.

– Предупредить еще хотела. Мысковские видели, как к вам вчера княжеская карета заезжала. С дружинниками. Интересуются, с чего бы?

Старик помолчал. Пожевал губу, из–за чего его жидкая бороденка задергалась.

– Скажи им, что мы с князем договор заключали. Выселить он нас хотел, как бездельников. А мы ему торф поставлять пообещали. Торф всегда в хозяйстве пригодится. Им и топить можно, и скотину от холода сберечь, и почву разрыхлить. Я посыльным об этом намекнул. И ты посоветуй, раз дружишь с князем. Пусть подумает, как наше село из нищеты вытащить. Мы не глупые, догадались, для кого его матушка мертвый волос брала. Никому не выдадим, что она Змея извести пыталась, если ее сын нам поможет с колен встать. А то до царя не докричишься.

– Спасибо за науку, – поблагодарила я деда. Водяной, а знает, как дела с сильными и богатыми вести. Князю не отвертеться. Придется торф покупать.

Тронула Душное ожерелье, оно не пригодилось. Что у Хомы было на уме, то и на языке. Уже хорошо, что все честно вывалил. Глядишь, деревня и поднимется. Неожиданной стороной злые деяния княгини оборачиваются – всем во благо.

Когда назад ехала, увидела на обочине холм свежей земли. Ни камня на нем, ни кустика. Самоубийцам, как и убийцам, нет почета и памяти. Как обещала самой себе, смачно плюнула. Поделом!

Неделю я вокруг Егора кружилась. Подушки поправляла, одеяло днем распахивала, а на ночь накидывала, волосы густые расчесывала, чтобы не свалялись. Лицо и тело протирала, за заживающими ранами следила. Видела, что с каждым днем все тоньше и светлее они становятся. Беседовала с мужем, чтобы ни ему, ни мне скучно не было. Ластилась. Его руку на себя клала, когда ночью прижималась к его телу.

Лишь пару раз одного оставляла. Ездила в Мыски, чтобы новорожденного проведать, и в Горбарь – кузнецу рану на ноге зашить. Он на заготовку для косы наступил.

В день, когда по моим подсчетам Егор должен был очнуться, с утра напекла–наготовила. Собиралась кормить моего ненаглядного. А он глаза открыл и спросил задумчиво:

– Кто ты?

Я так и обомлела!

Когда начала сбивчиво объяснять, расхохотался, потянул к себе и обнял. Оказывается, слышал все, о чем я рассказывала, связь со мной ни на минуточку не обрывал. Уж я от души наплакалась и насмеялась.

Конечно же, первым делом накормила. За семь дней, что бы ни говорил дед Хома, Егор ослаб. Дошел до стола держась за стены. От моей помощи отказался, сказал, что тяжелый, а мне надрываться не следует. Эх, знал бы он, как я за время его беспамятства уработалась.

Хозяйство чуть ли не вдвое больше стало. Раньше мне одной всего хватало, а теперь мужик в доме. Курочек аж три десятка из цыплят вырастила. Свинья с подросшими поросятами бесконечно есть просили. Печь, считай, только на них работала, когда запаривала овсянку, чтобы хрюшки вес набирали. Умаялась.

– Теперь сам всем заниматься буду, – успокоил меня Егор.

Я сидела рядом с мужем и наблюдала, как он неспешно ест.

– Думаешь, больше стеречь Калинов мост не придется? Закончились поползновения?

Я не сумела скрыть тревогу в голосе. Все так живо было в памяти. А еще волновалась, где Печати для спокойной жизни брать будем? Или опять Горынычу придется раз в сутки отпечаток лапы обновлять? Еще неизвестно, остался Егор Змеем или колдовство после живого волоса ушло?

Я не стала заранее тревожить его вопросами. Только человек проснулся, пусть сначала очухается.

– Кто в здравом уме, тот близко не подойдет, – уверенно ответил он. На этом я и успокоилась.

Когда поила мужа чаем со сладкими пирогами, рассказала все, что со мной случилось в тот страшный день. Как заманили к княгине и заперли в остроге, чтобы не мешалась. Как выбралась наружу с помощью узелка, оставленного мне Лазарем. Как бежала от преследователей по лестнице, а найдя плащ–невидимку, укуталась в него и не пустила княжича на Калинов мост.

– А потом ты появился, и я испугалась, что ты всех спалишь, лишь бы закрыть врата, – закончила я, не собираясь напоминать, что случилось потом. Слишком больно.

– Я на утесе был, когда увидел, что от Мысков всадник скачет в нашу сторону. Один, без тебя, – Егор отодвинул стакан, звякнув серебряным подстаканником. – Сердце сразу почувствовало неладное. Я не стал спускаться по лестнице, Змеем полетел. Лишь на немного опередив Андрона, сумел обернуться. Услышав от него, что тебя увезли к княгине в Хоромы, вывел Витязя, чтобы запрячь его в коляску. Только наклонился поправить подпругу, как спину болью обожгло.

– Это был человек, которого княгиня послала тебя убить. Его звали Мироном. Лежит теперь безымянной собакой в могиле на перекрестке. Его за самоубийцу с моих слов посчитали, – я глаза опустила, стыдясь, что обманула сельчан. – Я нашла его у реки и спровадила вниз по течению. Он до озера доплыл, его там выловили.

– Я не знал, что мертвый волос можно чистой водой уничтожить. У меня под руками ничего, кроме ведра не было, я для Витязя воду принес. Вот и плеснул в харю этому Мирону. Ну а потом меня уже невозможно было остановить. Не хотел руки об эту дрянь марать, доволок до реки и притопил. Правда, сначала поинтересовался, кто и зачем послал. Узнав, что княгиня к Черной горе едет, а ты от нее сбежала, догадался, что ты в пещерах спрячешься. Немного не успел.

– Хорошо, что ты плащ там оставил.

– Торопился, совсем о нем забыл. Я же с утеса человеком прыгнул и, уже падая, обернулся в Змея. Впервые такое учудил. Испугался за тебя. Когда разделался с убийцей, назад к Черной горе еле долетел. Все же мертвый волос не простая плетка. Все силы вытянул. А у врат выдохнул вместе с огнем последние крупицы жизни. Об одном жалел, когда сознание угасало, что толкнул тебя, вместо того чтобы проститься по–человечески, – он обнял меня и положил голову мне плечо.

– Знаешь, если бы не вышло с живым волосом, я бы тоже на Калинов мост пошла. Чтобы с тобой рука об руку в мир мертвых перейти.

– Не смей думать о таком! Не смей! – Егор взял мое лицо в ладони. – Всегда живи, расти сына. Если случится расстаться, в нем будешь видеть меня.

– А ты не смей меня так пугать.

– Не буду. Обещаю.

С каждым днем Егор становился крепче. Я не лезла к нему с расспросами, чувствует ли он в себе силу Змея. Боялась, что слишком рано для обращения. Мы жили простой деревенской жизнью. Дом, скотина, сбор трав и охота. Не разлучались ни на минуту. Куда он, туда и я. Куда я, туда и он. После происшествия на Черной горе мы относились друг к другу с трепетом.

Нас никто не беспокоил. Ни деревенские, ни князь. Я сама тоже никуда не ездила, хотя надо было, чтобы послушать, о чем в народе говорят. Столько дружинников полегло, и князь должен был дать объяснение. А еще было интересно знать, что он придумал насчет своей матушки. Уехала навсегда? Занедужила и умерла? А где тогда тело?

– Думаешь, царь не знает, что творится в Прихребетье? – мы снова и снова возвращались к думам о самозванце. – Почему не интересуется, жив Змей или нет?

– Змея видели, когда я летел к Черной горе. Если здесь есть царские соглядатаи, то донесут, что я жив, пусть и лишился двух голов. Но меня больше тайна кольца интересует. Если княгиня из последних сил прокричала, что оно у твоей бабушки, то его в доме искать надо.