Глава 5. Дела мирские

Я подошла ближе к берегу и обомлела. Егор стоял ко мне спиной по пояс в воде и, отфыркиваясь, смывал с себя засохшую кровь. Свет фонаря не скрыл, что мужчина был обнаженным.

Я знаток всяких тел, как мужских, так и женских. Забота у меня такая – лечить и штопать. Но в Егоре меня поразила природная красота: литые мышцы, плавные линии и животная грация. Правда, всю эту красоту портили нешуточные раны. Он явно побывал в бою, где его пытались убить.

Неужели битва проходила на верхотуре, в логове Змея? Больно свежими выглядели увечья. И вновь у меня появилась мысль, что никакой Егор не пленник. Он богатырь, пришедший за Горынычем и одолевший его. И сеча та была, судя по ранам, совсем недавно. Кое–где они затянулись, но самые глубокие при спуске открылись. Вот откуда столько крови.

Увидев блики света на воде, Егор обернулся. И опять осклабился в улыбке.

– Что? Нравлюсь?

– Нравился бы, если бы был цел, – я не стушевалась. – Тебя зашить надо.

– И так заживет. Не впервой, – он, не стесняясь, побрел к берегу.

Я отвела глаза, чтобы не пялиться на человеческую красоту.

– Иди, в баньке пока погрейся.

Я побежала в дом, где у меня были припасены нити и кривые иглы для шитья. Поставила на огонь чайник и высыпала в кружку сбор трав, снимающих воспаление. Вытащила из сундука горшочек с дегтярной мазью. Она пригодится, если раны загноились.

Перед тем, как войти в баньку, я постучалась. Егор догадался обмотать бедра простыней, которую я заранее приготовила. Я поставила лукошко со склянками на скамью и зажгла несколько светляков над головой.

– Так ты знахарка? – спросил он, наблюдая, как я, помыв руки, выкладываю на тряпицу, расстеленную на скамье, горшочки, бинты и иглы.

– А я разве не говорила?

Я деловито вытащила из корзинки деревянную ложку и сунула Егору в рот. Могла бы крепкой брагой напоить, чтобы не было так больно, но не решилась. Кто знает, как она на него подействует? Разнесет еще весь дом в щепки.

– Жащем это? – прошепелявил Егор. С ложкой во рту и влажной гривой черных волос, здоровяк выглядел, как взнузданный конь.

– Будет больно. Ранам не первый день, придется очистить от гноя, – я скрутила его волосы дулей на голове, чтобы не мешались. – Если бы сразу после боя зашил…

– Некому было шить, – буркнул он.

Я вздохнула.

– Начнем со спины, здесь совсем плохо.

Рана от удара то ли клыком, то ли острым когтем пересекала всю спину от плеча до пояса и была самой глубокой. Пока я чистила, грязных бинтов набралось целое ведро. Егор стойко терпел. Не шелохнулся и не издал ни звука.

Я все больше верила, что Егор был тем самым богатырем, который расправился со Змеем. Он же его и похоронил. А мне показал старые кости в овраге, лишь бы не спрашивала, куда делся соперник Горыныча. Но почему Егор не ушел со скалы, оставалась загадкой. Может, захотел отлежаться? Крови–то потерял немало.

– Это Горыныч тебя так изувечил? – спросила я, перебинтовывая спину и грудь крест–накрест, чтобы повязка не сползла.

– Нет, не Горыныч. Он хоть и был Гадом, со спины не нападал.

Меня удивило, что пленник так уважительно отзывается о похитителе. Есть такая болезнь, когда человек не может уйти от изверга, измывающегося над ним. Живет с ним будто завороженный, а если вмешаешься, чтобы спасти, еще и обругает. Будет защищать обидчика до последнего. Неужели Егор до сих пор находится под колдовской силой Змея? Тогда понятно, почему мужья сестер, Мирон и Петруша, такие смирные. Тоже, наверное, под заклятием.

– Расскажи о Змее. Каким он был? – я помыла руки и принялась складывать склянки в лукошко.

– Всяким. То сердился и огнем поливал, а то давился дымом и смеялся, – Егор печально покачал головой. На его лицо легла тень.

И опять я заметила, что Егор грустит о Змее. Точно он был не тюремщиком, а ближайшим другом. Надо бы в бабкиных записях порыться и поискать, как путы на человеке, пережившем пленение, срезать. Есть веревки и цепи – их снять легко, только отомкни замок или развяжи узел. А есть невидимые путы, что держат крепко. Сидят такие в голове. С ними без колдовства не справиться.

– Змей сразу тремя головами смеялся?

– Нет. У каждой головы был свой характер. Правая – ее звали Змай, отличалась суровостью и вспыльчивостью. Только тронь, вмиг испепелит. Но за остальными следила с заботой отца. Левая, Цмок, была хитра и мстительна. Всякие каверзные планы строила и толкала на необдуманные поступки. Еще врала много.

– А та, что в середине?

– Драг. Эта голова считалась разумной. Уравновешивала первые две. В споре старалась выбрать правильную сторону. Лишь однажды Змай и Цмок ее не послушались, вот и поплатились все трое.

– Он Горынычем назывался, так как жил на горе?

– Наверное, – Егор повел плечами и поморщился. Раны болели. – Но я думаю, Горыныч произошло от «гореть». Со словом «горнило» знакома?

– Конечно. Это печь, – я кивнула на ту, что держала тепло в баньке. Я сильно ее топить не стала, помня, что придется возиться с кровью, а она жар не любит.

Я помогла Егору надеть рубашку – самую длинную из бабушкиных запасов.

«Вот и пригодились вплетенные в вышивку обереги», – подумала, подныривая под руку измученного болью гостя.

За столом сидели недолго: я видела, как после отвара Егора клонило ко сну. Помогла сдвинуть скамьи, притащила тюфяк и застелила постель. Гость лег аккуратно. Раны после штопки ныли.

Я прикрутила фитилек в лампе на столе и, собрав одежду Егора, побежала к реке. Выполоскала все, кроме дорогого кафтана. Его побоялась трогать, решила пройтись щеткой и грязные места замыть. Сапоги тоже оттерла и, надев на штакетник, оставила сушиться.

Пока стирала и вываривала использованные бинты на костре, рубашка, штаны и исподнее, висящие близко к огню, почти высохли. Утром останется только с веревки снять.

Закончив дела, разделась и полезла в реку. Фонарь оставила у воды только для того, чтобы найти босой ногой берег. Оглянулась на окна, вспомнив, что не одна, а иду купаться нагишом. Но я зря беспокоилась. Голубчик спал богатырским сном.

Утром, пойдя проведать гостя, со стоном поняла, что беда нас не миновала. Егор метался по подушке, сжигаемый жаром лихоманки. Его трясло. Темные волосы прилипли ко лбу, губы высохли и покрылись коркой. Пришлось скинуть одеяло и обтереть его полотенцем, смоченным в ледяной речной воде. Голых мужчин я видела и не раз, поэтому мучительного стыда не испытывала.

С трудом перевернула Егора на бок, чтобы посмотреть, что происходит с самой опасной раной. Срезала бинты и убедилась, что не в ней беда. Хоть и выглядел шрам неприглядно, краснота дальше не пошла. Вновь намазала вонючей мазью, но перевязывать не стала. И так Егору дышалось тяжело.

Я отпаивала его отварами, шептала заговоры, которым научилась у бабушки, рисовала на груди руны, отпугивающие смерть, но жар не спадал. Егора лицо то краснело, то бледнело. Он забывался, и в такие моменты я думала, что конец близок, но Егор вдруг начинал истошно кричать. Нет, не от боли. Он бредил. Ему казалось, что он ведет кровавый бой.

– Обходи его! Будь осторожен, брат! У него в руках не плетка. Это Мертвый волос! Бей, бей!

Агония продолжалась день, два, три, а я не могла отойти от него ни на шаг. Меняла белье, если он обильно потел, протирала ледяной водой, чтобы сбить жар, ловила и укладывала назад, когда Егор соскакивал и бежал, пытаясь спасти неведомых братьев. Я уже сама падала от усталости.

Но была от непонятной лихоманки и польза – она выжигала страшные раны, начисто убирая последствия ранения. Я такое видела впервые. Даже нитки не пришлось срезать. Тело исцелялось само, выталкивая все, что было для него чужеродно.

Следы от когтей становились все тоньше и бледнее. И если у людей на заживление похожих ран уходило не меньше месяца, а шрамы утрачивали красноту и жесткость только через год, то Егору потребовалась всего неделя.

Сама лихоманка пошла на убыль только после того, как Егор, все еще находясь в бреду, оплакал погибших. Это было так страшно и горестно, что я присоединилась к его вою. В итоге мы оба выдохлись и замолчали. Окончательно обессилев, я пристроилась рядом с ним. Я просто не дошла бы до своей постели. Не заметила, как уснула на его плече, обняв рукой поперек груди.

Разбудил меня солнечный луч. Я открыла глаза и вздрогнула, когда встретилась взглядом с Егором. Он лежал на боку и рассматривал мое лицо.

– Ты знаешь, что во сне храпишь? – спросил он с улыбкой.

Я вытерла рукой щеку, почувствовав в уголке губ влагу. То ли плакала во сне, то ли… пускала слюни.

– Знаю. Особенно сильно, когда устану, – я опустила глаза.

– Не сильно, – успокоил он меня и убрал с моего лица витой локон.

Мне было неловко. Я лежала рядом с голым мужчиной в одной нижней рубашке. К тому же не совсем свежей и пахнущей отварами и мазями.

Я села и быстро заплела непослушные волосы в косу.

– Долго я болел? – Егор, чтобы не смущать меня, перевел взгляд на окно и сощурил от солнца глаза. Длинные ресницы – зависть любой женщины, дрожали.

– Вчера неделя случилась, – я прошлепала босиком к ведру, набрала в чайник воды и поставила на огонь.

– Много, – Егор досадливо цокнул языком.

Он сел, стыдливо прикрывшись простыней. Я оглянулась на него и поразилась, как сильно он похудел. Пусть не кожа и кости, но откармливать придется.

Отодвинув половик, я откинула крышку погреба и полезла за снедью. Всю неделю я варила кур. Теперь живых наседок осталось у меня семь. Егора отпаивала бульоном, сама ела мясо. На разносолы времени не хватало. Только и успевала задать курам корм, собрать яйца да корову подоить. Хорошо, что Сивка и Буренка весной не требовали особого ухода и находились на вольном выпасе.

«Караваев бы напечь. С хлебом все сытнее будет», – думала я, набирая в миску моркови и репы для супа. Срезала с висящего на крюке соленого окорока приличный шмат. Самой уже было тошно от куриного мяса. А мужика кормить надо.

Только поставила ногу на лестницу, как от двери кто–то позвал.

– Хозяйка! Дома ли?

Я сноровисто выбралась из погреба. На пороге мялся Петр. Я давно заметила, что никто из сельских в горенку заходить не смел. Жались к двери и пугливо оглядывались, хотя у нас ничем изба от деревенских не отличалась. Спрашивала у бабушки, но она только отмахивалась. «Пусть так, чем будут сапожищами наш половик топтать».

– Началось? – спросила я, сразу поняв, что ребеночек Агафьи на свет просится.

Наверняка Матрена и Андрон возле роженицы кружатся, а ко мне самого бесполезного члена семьи отправили.