Глава 7. Правда

Пора было делом заняться, а я никак не могла заставить себя уйти. Хотелось подольше побыть рядом с… Сивкой.

– Знаешь, как жутко было, когда Змей над лесом летал? Деревья от взмаха крыльев до земли гнулись, столько в нем мощи было. Но мне он нравился. Красивый. Такой же зеленый, как и наш лес.

– Когда он злился, становился красным, – подал голос Егор.

– Так и я, когда злюсь, краснею, – с улыбкой ответила я.

Егор рассмеялся и с большим усердием принялся чистить коня. Я, вздохнув, поднялась с ведра, и пошла в дом. Надо бы тесто поставить, чтобы к вечеру напечь хлеба.

В доме меня ждало еще одно удивление. На столе лежало два ощипанных и опаленных фазана. А в ушате билась, расплескивая воду, живая рыба.

Я села на скамью.

– Неужто повезло? – спросила саму себя. Мои губы растянула улыбка.

Наш совместный быт потихоньку налаживался. Я на себе почувствовала, что значит иметь в доме мужские руки. Двери больше не скрипели, полки висели ровно, стершиеся на крыльце ступени были обновлены свежими досками.

И со скотиной Егор обходился умело. Теперь она не разбредалась, норовя попасть хищникам на зубок, а содержалась в огороженном со всех сторон выпасе. Старые деревья Егор вырубил и пустил на дрова, увеличив наши владения за счет леса. Я даже успела забыть, как держать в руках топор.

– Не думала я, когда платила Змею выкуп, что ты такой умелый. Выглядел как князь: одежды дорогие и волосы длинные, – я в который раз пыталась выудить из него хоть какие–то сведения о себе. Понятно же, что из знати. И однозначно чужестранных кровей. Наши мужики стриглись коротко, кос не плели и поголовно были белобрысыми, веснушчатыми и со светлыми глазами. – Откуда у тебя столько умения?

Егор отмалчивался. Иногда бросал короткое:

– Со мной всякое в жизни случалось. Приходилось работать и руками.

Я вздыхала. Время откровений еще не пришло. О том, что он в бреду кричал, я тоже помалкивала. Понимала, какую боль испытал, хороня друзей. А то, что руками и прежде работал, было заметно по мозолям. Но похожие появляются не только от топора и лопаты, но и от частого применения оружия.

Летели дни, которые я для себя определила, как счастливые. Не заметила, как настало жаркое лето. Все в нашей жизни шло своим чередом. Егор занимался хозяйством, пропадал на охоте, я пекла–стряпала, собирала целебные травы, ну и ездила к хворым.

Если я задерживалась, то у порога дома, куда меня вызвали, неизменно появлялся Егор, и мы вместе возвращались к себе. Эти мгновения были моими самыми любимыми: я, уставшая, могла без стеснения прижаться к Егору, а он поддерживал меня под грудь, чтобы я, задремав, не свалилась с коня.

Еще со времен бабушки повелось, что к нам в лес люди со своими болячками не совались. Мы сами в деревни наведывались. Да и местные не особо любили в наш лес заходить. Их оторопь брала. И чем ближе к нашей избушке, тем сильнее.

Бабушка их страх объясняла заговоренным петушком на крыше. В каждом человеке, каким бы он ни был хорошим, темные чувства имелись. Та же зависть, к примеру. Вот и свербело у них, пока лес не покидали. К нам даже охотники редко забредали.

– Скажи, Егор, тебя в нашем лесу ничего не пугает? – спросила я как–то. Мало ли, вдруг человек мается, а я держу его на привязи?

– Я сам кого хочешь напугаю.

Его ответ меня рассмешил, а Егор посмотрел на меня так серьезно, что я осеклась.

Хоть и нравились мы друг другу и в быту постоянно проявляли заботу, но наши отношения были сродни тем, как ведут себя брат с сестрой. Или даже отец с дочерью, что, конечно же, приводило меня в уныние. Душа просила любви. Мое сердце, когда я смотрела на Егора, замирало. Или, наоборот, пускалось вскачь. И такие снились сны…

Сам он попыток к сближению не делал, а моя смелость тем утром, когда я проснулась с ним на одной лежанке, кончилась. Я понимала, почему он не хотел большего: мы были слишком разными. Если он ваза из фарфора, то я глиняный горшок.

Я полагала, что Егор старше меня, пусть и выглядел на тридцать с небольшим. Не удивилась бы, если бы у него за Мамоновым хребтом осталась семья. Жена, дети. Может, в этом дело? Верен им, но по какой–то причине не возвращается? Но что тогда держит его в нашем краю?

– Егор, а сколько тебе лет?

– Хочешь со мной на «вы» говорить? Нет? Тогда и начинать не стоит, – он ответил, не поднимая на меня глаза. Был занят делом – натягивал тетиву на новый лук.

Мышцы бугрились под рубахой с моей корявой вышивкой. И даже такая простая одежда его не портила. Красивый человек и в рубище будет прекрасен, и… без одежды вовсе.

«Что за глупости лезут в голову?»

Я опустила глаза, чувствуя, как краска заливает лицо.

– А вдруг ты глубокий старик? – сама не верила, но все же спросила.

– Я еще тебя переживу.

В нашем мире не редкостью было встретить человека, которому за двести лет, хотя по лицу не скажешь, что перед тобой глубокий старец. Молодильные яблочки, если деньги водятся, всякому доступны. Правда, что творилось на душе у вкусившего сей волшебный плод и чем он расплачивался за долгие годы жизни, никому не известно.

Не зря же долгожители, раз попробовав яблочко, во второй притронуться к нему не смели. Иначе жили бы по пять сотен лет. Колдовство оно такое – где–то прибавится, а где–то обязательно убудет.

Вот и в Егоре я чувствовала тайну прошлого, которую он тщательно скрывал. Но как бы ни старался, былое прорывалось наружу весьма странным образом: иногда с ним случались приступы головной боли. Они были до того сильными, что Егор уходил в лес, лишь бы я не слышала, как он страдает.

Я пробовала его расспросить, но он порывисто обнимал меня, шептал, что к утру вернется, и исчезал в чаще. Ничего не помогало. Ни отвары, ни припарки. Я знала каждый шрам на его теле, но не могла заглянуть в голову. А он отказывался рассказывать, как давно с ним случаются приступы и с чего они начались. Причину хвори всегда нужно искать в ее истоках.

Однажды я не выдержала. Как только заметила, что он морщится и торопливо одевается, закрыла дверь и прижалась к ней спиной.

– Не выпущу, пока не признаешься, что с тобой произошло. Что тебя мучает? Я же помочь хочу…

Его лицо исказила судорога. Пальцы сжались в кулаки. Все тело напряглось так, что казалось, он сейчас разнесет дом по бревнышку. Когда Егор подошел ко мне и навис, тяжело дыша, я вжала голову в плечи. Его прищуренный взгляд заставил встать дыбом все волоски на моем теле.

– Правду знать хочешь? Не в твоих силах помочь мне, знахарка, – зло процедил он через зубы. – Потому что я не человек.

У меня подогнулись колени. Но я не сползла на пол, а лишь крепче вжалась в дверь.

– А ты… А ты… – мне хотелось ответить ему так же через зубы и так же грозно сузить глаза, но мой голос сорвался на петушиный крик: – Не буди во мне ведьму!

Он взял меня за плечи, чтобы оторвать от двери, но я уже не могла отступить. Я срослась с ней в единое целое. Поэтому от отчаяния пнула его под коленную чашечку. Знала, где будет больнее.

Егор зашипел и отпустил меня. По красивому лицу пошли пятна.

– Говори, кто ты такой, демон тебя побери! – в этот раз у меня получилось грознее. – Спасла от лихоманки, спасу и сейчас!

– А ты разбираеш–ш–шься в чудовищ–щ–щах? – слонив голову к плечу, прошипел он. Меня передернуло от его красных глаз и режущего ухо звука.

«Щах–щах–щах!» – прокричало в голове эхо.

Я моргнула тридцать три раза, прежде чем ответить.

– Я вылечила деда Хому. А он тот еще черт. Это считается?! – произнесла я и вскинула подбородок. – Разве я не права? Более противного и ехидного старика я в жизни не встречала.

Егор опустился на пол, схватился за голову и… рассмеялся.

– Уф, аж отпустило, – сказал он, отсмеявшись. Растянулся на половице в полный рост и раскинул руки. Его губы растянула улыбка.

– Может, тебе просто проораться надо было? – осторожно спросила я, наклонившись над ним. – Такой себе способ избавиться от головной боли, но действует же! В лесу, небось, тоже кричишь, поэтому боль отступает?

Я подала ему руку. Нечего на полу валяться, когда в доме скамейки есть.

– Может быть. Прости, не хотел тебя напугать, – он схватился за мою ладонь и поднялся.

– А теперь давай поговорим спокойно. Я уже поняла, что ты чудовище. Только что видела во всей красе, – я шла к скамье на полусогнутых. Страх отпустил, а вот слабость в ногах осталась. – Рассказывай, кто ты такой?

Он сел на скамью напротив меня и сложил на столе руки, сцепленные в замок. Я уже немало понимала в жестах, а потому легко прочла: «Не жди от меня, Веся, полной откровенности».

Его прямой взгляд смутил и заставил задержать дыхание. Я непроизвольно пригладила растрепавшиеся волосы и поправила сбившуюся набок во время противостояния рубашку. Егор ухмыльнулся.

– Что, страшно тебе?

– Раз до сих пор не убил, с чего бы сейчас бояться? – огрызнулась я, однако отметила, что мой голос после ора охрип.

– Я сразу понял, что ты сильная и бесстрашная. Рядом с другой я бы и на день не задержался.

Я насторожилась. Радоваться лестным отзывам или огорчаться? В их ряду нет таких приятных женскому уху слов, как красивая, желанная или просто милая. И про ум упомянуть забыл.

Я промолчала, а Егор продолжил:

– Никто из женщин не рискнул бы забраться в логово Горыныча, а ты отважилась.

Я прикусила язык, чтобы не признаться, что полезла по глупости, не так поняв Матрену.

– Ни один из пленных так отчаянно не искал выход, как ты со своими скудными возможностями, – продолжил он, непонятно к чему ведя.

Я потупила глаза. Ага, скудные. Я едва не стала ведьмой.

– Никто, кроме тебя, не додумался бы отдать выкуп мертвому Змею, лишь бы оставить совесть чистой.

– Бабушка не велела задарма что–либо брать, – тут я не удержалась, пояснила. Пусть видит, что я – девушка приличного воспитания.

Мое лицо горело, словно маков цвет.

– За все это и ценю тебя, – Егор, расцепив пальцы, полез в карман и вытащил оттуда мой золотой со скрещенными мечами. – Узнаешь?

– Почему он у тебя?! – я задохнулась от допущенного кощунства. Взять что–либо у мертвого – великая дерзость.

– Ну, во–первых, чтобы ты не вздумала вызывать демона. Я видел, как ты вычерчивала на песке пентаграмму. Демон не помог бы, а вот душу испачкала бы. А во–вторых, монета нашла своего хозяина. Я принял выкуп за никчемного человека, которого ты решила выручить.

Я хлопнула ресницами.

– Никогда не думала о тебе, как о никчемном. Да, невостребованным называла, но только мысленно…

Егор вздохнул, поражаясь моей недогадливости.

– Я сам за себя принял выкуп.

– Ась?