Глава 5

Рассвет застал нас у телеги. Я стояла с котомкой за плечами, в которой было все наше добро. В одной руке я держала корзинку от Ульяны. В ней были припасы и лоскутный платок на память. И Ярик, крепко сжимающий другую руку. Его глаза были круглыми от страха и волнения.

Гриша лишь кивнул, указав на пустое место в телеге, забитой мешками. Мы вскарабкались. Лошади тронулись. Кабак, городишко, наша промерзшая лачуга - все поплыло назад. Сердце билось часто: мы прыгнули в неизвестность.

Ехали через лес. Это был не тот чахлый перелесок у городишка, а настоящий, великий и пробуждающийся. Воздух был таким свежим и пьянящим, что кружилась голова. Он пах талой землей, корой, промытой дождем, и чем-то неуловимым - обещанием цвета.

Я высунулась из-под накидки и вдохнула полной грудью. Ярик, проснувшись, сделал то же самое. Его глаза, обычно такие настороженные, расширились. - Мам, пахнет! - Это весна пахнет, солнышко. Мир просыпается.

И правда, мир не просто просыпался - он уже пел полным голосом, ликуя и сияя после зимнего сна. Весна уже не робко стучалась в двери, а широко распахнула их, заливая все вокруг светом. По обочинам дороги, на откосах, уже сплошным золотисто-зеленым ковром горели солнечные россыпи мать-и-мачехи. Их пушистые стебельки упрямо тянулись к свету сквозь прошлогоднюю бурую листву. Ивовые прутья, еще вчера казавшиеся сухими плетями, теперь были усыпаны набухшими, липкими почками цвета красного меди и молодого мха.

Воздух гудел от жизни. Не где-то вдалеке, а прямо здесь: звонкое пение птиц, гудение первых пчел, искавших нектар на склонах, и этот непрерывный, веселый перезвон капели с каждой ветки, с каждой травинки. Это был целый хор - чистый, высокий, невероятно сложный. Он врывался в душу, вымывая из самых потаенных уголков памяти всю грязь кабака, всю затхлость лачуги, всю тяжесть чужой судьбы. От этого хора щемило сердце, от понимания, что такая красота существует - дикая, щедрая, ни от кого не зависящая. Она просто есть. И мы, такие маленькие и потрепанные, имели невероятную удачу оказаться внутри этого великого, ликующего действа.

- Смотри, Ярик, - я указала на куст с мелкими, только разворачивающимися листочками. - Знаешь, что это? Он покачал головой. - Дикая смородина. Летом здесь будут ягоды. А пока… дай-ка руку. Я сорвала молодой листик, смяла его в пальцах и дала понюхать. Он втянул воздух носом, и его лицо озарила улыбка. - Вкусно пахнет! Как… как летом в бабушкином саду. Я даже вздрогнула. Он никогда не говорил о прошлом. О каком саду? О Лелькиной бабушке? Но я не стала расспрашивать, чтобы не спугнуть этот миг. - Именно. Запах лета. А вон там, видишь, будто зеленые фонарики на земле? Это чистяк. Его листочки, пока молодые, можно пустить в салат. Попробуй. Он осторожно отщипнул, положил в рот. Сначала сморщился, потом задумался. - Остренький. - Как лучок. Полезный. Собирай, только не все подряд, оставляй, чтобы дальше росло.

На привале у ручья я не стала просто сидеть. Взяв Ярика и корзинку, подаренную Ульяной (чтоб не в подоле таскала), мы отправились на первую настоящую охоту. - Это - медуница, - я показывала на скромный цветок с розовыми и синими колокольчиками на одном стебле. - Пчелы ее очень любят. А мягкие листья для супа хороши. А это - побеги папоротника, они еще свернуты, как улитки. Их нужно вымочить и пожарить, они на грибочки будут похожи. Но это уже потом, когда их больше будет. Ярик слушал, завороженный. Его мир, состоявший из темной лачуги и грязного кабака, вдруг распахнулся, оказался полным чудес и даров. Он знакомился с миром заново. И я видела, как в его глазах зажигается тот же огонек любопытства, что когда-то зажигался у меня в мастерской, когда я брала в руки новый, незнакомый сорт глины.

Когда мы вернулись с полным кузовком зелени, старая Соня, отвечавшая за обозный котел, только хмыкнула: - Зачем траву принесла? Бурьян этот есть никто не станет. - Станут, - спокойно сказала я. - Когда попробуют. Можно я сегодня помогу с обедом? - Делай, что хочешь, - буркнула она, но отодвинулась, давая место у костра. - Только припасы не транжирь. Вон баранина вяленая, крупу перловую ты уж забрала, лук, соль. Волшебствуй.

Это был вызов. И я его приняла с радостью. Это было первое за долгое время творчество. - Ярик, принеси-ка водички, да чистой, из того ключа. И две гладкие палки - вот такие. Будешь моим главным поваренком. Он важно кивнул и побежал.

Я начала с лука. Не стала его жарить - смалец был на вес золота. Я мелко-мелко его нашинковала и стала просто мять в деревянной чашке с щепоткой соли, пока он не дал сок и не превратился в ароматную, почти сладкую кашицу. Этот запах - запах настоящего, живого лука - мгновенно разнесся вокруг. Несколько обозников обернулись. - Что это, Зоя, уже пахнет? - Это еще цветочки, - улыбнулась я, и улыбка далась легко, по-настоящему.

В котел с закипающей водой я высыпала перловку, которую еще с утра, подумав, замочила в своем котелке. Она уже была мягкой, почти готовой. Через пятнадцать минут я добавила луковую кашицу, разломанную на мелкие волокна вяленую баранину и главный секрет - горсть сушеных белых грибов, которые Ульяна сунула мне на прощание, завернув в тряпицу. Я растерла их между ладонями прямо над котлом - ароматная, землистая пыль осыпалась в бульон, и запах преобразился мгновенно. Он стал густым, глубоким, «лесным». - Ох, - не удержалась Соня, принюхиваясь. - Грибочки… - Осталось совсем немного, - сказала я. И в самый последний момент, когда каша уже загустела, я всыпала в нее горсть нашей молодой зелени: медуницу, чистяк, щавель и сныть. Зелень не варилась, она лишь примялась паром, отдавая свою свежесть, свой яркий, весенний зеленый цвет и легкую кислинку.

Когда я стала раскладывать еду по мискам, вокруг костра воцарилась тишина. Потом послышалось чавканье, и кто-то сказал: - Мать честная… А ведь вкусно. И мясо чувствуется. - И не скрипит на зубах, перловка-то. - Травка эта… она кислинку дает. Освежает.

Гриша, съев свою порцию молча и быстро, подошел к котлу за добавкой. Поймал мой взгляд и коротко кивнул. Это было высшее одобрение. Соня, доедая, смотрела на меня уже интересом мастера, увидевшего новый прием. - Лук мять… это ты ловко придумала. Аромат другой, - сказала она. - Экономичнее, - пожала я плечами. - И полезнее.

После обеда, пока другие отдыхали, я снова ушла к ручью, на этот раз одна. Мне нужно было побыть наедине с этим новым миром. Я села на камень, сняла неудобные, чужие башмаки и опустила ноги в ледяную, до костей пронизывающую воду. Больно. Чисто. Я закрыла глаза и запела. Тихо, почти беззвучно, только для себя. Песню, что пела когда-то сидя за гочарным кругом. Русскую, протяжную, о широкой реке и тоске по дальнему берегу.

«А я по лугу, лугу шла, Высокую траву примяла, Траву примяла, цветы сорвала…»

Голос звучал непривычно, сорванно, но мелодия лилась сама, вырываясь из какой-то глубины, где жила прежняя я. Я пела о луге, которого здесь не было, о траве, которую еще не мяла, и чувствовала, как внутри что-то тает. Ледяная скорлупа страха и отчаяния давала первую трещину. На смену им приходило что-то иное. Еще не радость, нет. Предвкушение. Огромное, тихое предвкушение жизни, которая только-только начинает прорастать сквозь мерзлую землю, как эта первая, нежная зелень у моих ног.

Я не услышала шагов, только почувствовала, что я уже не одна. Обернувшись, я увидела, что на опушке, прислонившись к дереву, стоит Гриша. Он смотрел не на меня, а куда-то вдаль, за лес, и лицо его, обычно суровое, казалось, немного размягчилось. Услышал. Он ничего не сказал, просто постоял и так же тихо ушел.

Но в этом молчаливом присутствии было больше понимания, чем в десятках слов. Он дал мне закончить песню, дал мне прожить этот миг слабости и красоты. И в этом был наш первый, еще неуверенный шаг к будущему доверию.

Я вытерла ноги, надела башмаки и пошла обратно к нашей телеге. В груди было светло и просторно, как в этом весеннем лесу. Впереди был вечер, новая стоянка, новый ужин, который нужно будет приготовить. Была трудная дорога и неизвестное Заречье. Но сейчас, в этот миг, пахло весной, сытной едой и свободой.