Глава 45

Вечером, когда Зоя с Архипом ушли по домам, Лука проводил Глеба к его новому дому. Эта была крепкая пятистенка, которая стояла недалеко от дома дедушки Макара.

Лука сказал – оживишь. Это он про дом. А как оживить себя? Душу, которую вырвали из одного ада и закинули в другой, куда более изощрённый на мучения?

Россия. Служил в ВДВ, под Рязанью. Окончил технологический институт с отличием. Так и не успевшую начаться жизнь забрала Чечня. Пыль, грохот, крик товарища, рвущийся сквозь шум вертолёта… Взрыв боли. И – ничего.

А потом – пробуждение в теле, которое было ему чужим. Княжич. Единственный сын. Но в памяти этого тела жил страх. Отец – не человек, а стихия. Жестокость, возведённая в закон. А он, этот княжич, был другим. Слабым, и с душой, не принимавшей пыток и насилия. Он пытался уклониться от карательных походов, за что лишился милости. Он был жалким, ничтожным пятном на родовом гербе.

А потом появилась жена. Её звали Ольга. Тихая девушка, такая же заложница обстоятельств, как и он. Это не было похоже на любовь, скорее тихая привязанность двух затравленных птиц в одной клетке. Мы долго привыкали друг к другу.

Но однажды всё изменилось. Из-за чего полез отец к Ольге, осталось в тайне. Он бросился на звук, ощущая в сердце дикую тревогу, и не понимая причины этого страха. Но, когда прибежал, то увидел, как отец, багровый от ярости и алкоголя, занёс тяжёлый подсвечник над ней и её испуганное лицо с немой мольбой. Он бросился между ними.

Удар пришёлся по плечу. Он упал, ударившись виском о лавку. Мир поплыл. Сквозь туман он видел, как отец, не обращая на него внимания, снова занёс руку. Второй удар. Третий. Тихий, влажный звук. Потом – тяжёлое дыхание и бормотание – …баба… не слушается…

Когда он очнулся, мир окончательно разрушился. Она лежала рядом, вся в крови, мертвая. Истерика захлестнула его. Он рыдал, кричал, стучал в стены, разбивая руки в кровь. Он не смог защитить единственное родное существо, здесь, в этом мире. Его тело было слабым, реакции медленными, навыков боя – ноль. Десантник, запертый в теле труса.

Ярость, которая поднялась в нём тогда, была чище и страшнее любой ненависти. Она была против этого мира, против несправедливости. И против собственного бессилия. Он нашёл отца в кабинете, спокойно попивающего вино. Был только вопль, в котором слились голос княжича и душа Глеба. Бой был отчаянным и коротким. Он бил, используя слепую ярость и остатки мышечной памяти чужого тела. Он мог убить этого страшного человека. Лежащего, захлёбывающегося собственной кровью, но смог остановиться. Жалости не было. Его переполняло чувство глубочайшего омерзения. Убив его, он стал бы им. Новым князем. Продолжателем.

Он ушёл той же ночью. Скинул с себя парчу, надел холщовую рубаху, взял топор и нож. Ему оставалось только одиночество, поскольку понимал, что любой человек рядом – это уязвимость, риск снова не успеть, не защитить.

Сначала он услышал о ней от Луки, как о диковинке – городская беженка, подняла гончарню, мыло варит, народ за собой ведёт. Это очень заинтересовало. Никто и никогда в этом мире не делился своими умениями с другими. Все секреты хранились в семье, такой был порядок. А тут женщина пытается наладить общее хозяйство. Он, в прошлой жизни инженер, понимал ценность системы.

А потом увидел её, танцующую с глиняной чашкой. В её глазах горел огонь жизни, созидания. Она была прекрасна в тот момент. И ещё… знак. Она была явно не от мира сего. Её движения, осанка, то, как она смотрит на вещи – оценивающе, аналитически, словно раскладывает мир на составляющие.

И сегодня…. Её план был сыроват, но в основе лежала та самая, знакомая ему по прошлой жизни идея – коллектив, взаимовыручка, справедливое распределение. Почти социализм в отдельно взятой деревне. Абсурдная и прекрасная утопия.

И когда она говорила, он ловил себя на мысли, что верит ей. Не потому что план идеален. А потому что верит именно ей, в чистоту её цели, в её силу, в её инаковость, которая роднила её с ним.

Он лёг на жесткую постель, глядя в темноту.

Он не романтик. Десантник и инженер в нём скептически хмыкали, что, мол, выстроишь им колхоз, а тебя же первым закидают камнями, если случится неурожай. Но в глубине души зрела мысль, что именно это сейчас нужно миру. Объединится и вылезти из нищеты. Показать возможности совместного труда другим, на примере Заречья.

Он закрыл глаза. Завтра собрание, значит будет ругань, споры, крики, но многие согласятся. Одинокие женщины точно. Но и мужики подтянутся.

А ещё… ещё он будет рядом с ней. Смотреть, как светятся её глаза, как она меняет жизнь, людей. И, может быть, потихоньку, её свет смоет его тьму.

Впервые за долгие годы в груди, рядом с холодным комом вины и привычной собранностью бойца, забрезжило что-то тёплое и неуверенное.

Надежда. Всего лишь – надежда.

Ночь опустилась на Заречье. В доме давно погас свет. Ярик спал без задних ног, но Зоя не могла уснуть.

Лежа в темноте, Зоя переживала заново этот сумасшедший день. Мысли путались.

– Справлюсь ли? Примут ли люди?

Но стоило страху отступить, как в памяти всплыл другой образ. Он сидел перед ней за столом, высокий, загорелый, с невероятно серыми глазами. Глеб.

И сразу же, поверх этой картинки, накатило другое воспоминание – яркое, смущающее, от которого щёки вспыхнули в темноте. Гончарня. Она – растрёпанная, танцующая. И он в дверях. В его глазах было восхищение. Она, как женщина, не спутает это ни с чем. Тогда от этого взгляда у неё перехватило дыхание, а сейчас сердце застучало быстрее.

Он волновал её. Это было глупо и несвоевременно. И всё же… Он ведь так ничего и не рассказал о себе. «Селение, которого нет» … «Ушёл, потому что по-другому было нельзя» … Это были завесы.

Кто он? Откуда у лесного отшельника такие знания?

И тут её сознание выхватило из памяти одно единственное слово. Слово, которое он бросил легко и буднично.

Трудодни.

Она замерла, мысленно повторяя его. Трудодни. Оно прозвучало сегодня среди прочих его дельных предложений. И она, увлечённая сутью, отмахнулась от него. А сейчас оно вонзилось в сознание, как заноза.

Это слово… Его здесь не должно было быть. Это слово пахло другим миром. Её миром. Миром коллективных хозяйств, советских учебников истории, которые она листала когда-то давно, в другой жизни. Это было слово-призрак.

Мог ли он его придумать? Случайно, из «труда» и «дней»? Возможно. Но в его устах оно прозвучало так естественно. Словно он его вспомнил, а не придумал на ходу.

А вдруг… Вдруг он не просто странный, замкнутый человек с тёмным прошлым? Вдруг его тайна намного глубже и невероятнее? Может он, как и она, из другого мира?

Мысли табуном пронеслись в голове. Если он и вправду…, то многое объяснялось. И его замкнутость, и его отстранённость, и его желание помочь построить что-то разумное в этом мире. Они были бы одного поля ягодами. Союзниками не только по затее, но и по самой главной, сокровенной тайне.

Она повернулась на другой бок, прижавшись щекой к прохладной подушке.

Кто ты, Глеб?