Глава 7

Утром нас, словно покрывалом, укутал холодный, влажный туман, поднимающимся от реки. Он скрыл от наших глаз всё белой пеленой, оставляя видимыми только наши телеги, стоящие по близости. Я проснулась от того, что Ярик ворочался и тихонько чихал, уткнувшись носом во влажный мех полушубка. Его лицо было бледным, но глазки уже проснулись - сон сбежал от него так же быстро, как и от меня.

Вскоре подошёл Гриша и, молча протянув мне ломоть черного хлеба и кусок соленого сала. - Ехать осталось недолго, но встречаться с Лукой на пустой желудок не стоит, сказал он.

Мы ели молча, прислушиваясь к тому, как просыпается обоз: звяканье упряжи, приглушенную ругань, фырканье лошадей. Туман начинал рваться под невидимым солнцем, превращаясь в косые, золотые лучи, которые пробивались сквозь кроны и рисовали в воздухе светящиеся тропинки. Было волшебно и тревожно одновременно. Осталось немного. Примут ли?

Когда тронулись, я смотрела вперед, туда, где должен был открыться вид на Заречье. Ярик, почуяв напряжение, сидел, не шелохнувшись, прижавшись ко мне.

Дорога пошла под уклон, огибая поросший молодым березняком холм. И вот, наконец, открылась долина. И Заречье.

Гриша не солгал. Оно не было похоже на кладбище. Кладбище - место упорядоченное, отмеченное памятью. Село было похоже на тело, от которого внезапно отхлынула жизнь, оставив лишь не затянувшуюся рану.

Деревня раскинулась по пологому берегу реки, широкой и полноводной. Дома действительно выглядели крепкими, срубленными из потемневших от времени бревен. Но слишком многие из них стояли с пустыми, с чёрными глазницами окон. В некоторых домах зияли дыры в кровле. Огороды, обнесенные покосившимися плетнями, буйно заросли лебедой и крапивой, которая под весенним солнцем казалась особо наглой. На улице не было видно ни людей, ни скотины. Только одна худая собака рыжего окраса сидела на крыльце крайней избы и, не лая, провожала нас глазами.

Но в этом всем самым страшным была не разруха, а тишина. Она не была похожа на лесную. В лесу свои звуки, наполненные жизнью. Эта тишина была давящей, от неё закладывало уши. Даже наши телеги, обычно громко скрипящие, теперь, казалось, двигались бесшумно. Люди в обозе молчали, словно отдавали дань памяти людям, так скоропостижно покинувшим этот мир.

Ярик притих, его пальцы впились мне в руку. - Мама, тут никто не живет? - прошептал он. - Живут, солнышко. Просто… они очень устали. Им сейчас тихо надо.

Гриша, не оборачиваясь, бросил через плечо: - Центр деревни - там колодец и дом побольше, с коньком на крыше. Там Лука. Сейчас разгружусь у амбаров и сведу.

Сердце заколотилось где-то в горле. Момент истины. Я механически поправила на Ярике потертую шапку, стряхнула с юбки крошки хлеба - бессмысленные жесты, за которыми пряталась паника. Что я могу ему предложить? Только себя. Только свои две руки и волю. Больше ничего.

Староста Лука вышел на крыльцо не сразу. Сперва из-за ставни, приоткрытой на щелочку, на нас уставился чей-то глаз. Потом скрипнула дверь, и на порог вышел невысокий, худой, как щепка, старик в посконных портках и темной рубахе навыпуск. На его лице пролегла сеть глубоких морщин. Белые от седины волосы были собраны в низкий хвост. Но его глаза… глаза были светлыми, пронзительно-синими.

Он сошел со ступеней медленно и остановился в двух шагах, скрестив на груди руки. Взгляд его скользнул по мне, по Ярику, и снова вернулся ко мне. - Здравствуй Григорий. Привез кого? - Здравствуй, Лука. Это Зоя с сыном. Они ищут место для жизни.. Рукастая. В кабаке у Гнуса работала, в обозе поварила. Она не дармоедка, многое умеет - отчеканил Гриша, стоя позади меня.

Лука молчал. Его взгляд был физически ощутим - он будто ощупывал нас, взвешивал, пытался учуять ложь или слабость. - Места тут много, - наконец сказал он. Голос был сухой, как треск сухого хвороста. - Жилого - мало. И людям своим не хватает. Почему я должен пустить чужую? С ребёнком на руках. Лишний рот.

Я сделала шаг вперед, заслонив Ярика собой, чтобы старик видел меня, а не испуганного ребенка. - Я не прошу просто дать. Я прошу позволить заработать, - сказала я четко, глядя прямо в его синие глаза. - Дом, который никому не нужен. - Дайте мне его. Хотя бы на время. Я приведу его в порядок. Огород вспашу и засею. Буду работать - и на себя, и на деревню. Если не справлюсь, так уйдем сами. Не нужно будет нас прогонять. Нам нужно просто выжить.

Лука не моргнул. - Какую работу? Кто ты? Швея? Ткачиха? Знаешь ли скотину? - Я… многое умею. Шить немного. Вяжу хорошо, была бы шерсть, но прясть не обучена. - ответила я, чувствуя, как внутри все сжимается. Я не могла произнести слово «гончар». Это было из той, другой жизни, несбыточное. Я научусь тому, чего не знаю. Быстро.

Он снова поводил взглядом по моему лицу, задержался на руках, уже не таких худых, как три недели назад. - Хорошо… - произнес он. - Порядка тут не было с прошлого лета. А ты одна, с дитём, против запустения. Ты знаешь, что такое мор? - Знаю. Мне рассказали. - Рассказать - одно. Видеть - другое. По весне земля может кости показать. Да и дух… дух нездоровый еще стоит. Дети чуют. Твоего не жалко?

Я почувствовала, как сзади Ярик еще крепче вцепился в мою юбку. Но я не отвела взгляда. - Мне его жалко больше всего на свете. Поэтому я и хочу дать ему дом, настоящий. С землей под ногами и крышей над головой. И пусть он будет здесь, среди… среди памяти. Живая память лучше мертвого забвения.

Наступила неловкая пауза. Гриша замер, не дыша. Лука смотрел куда-то мимо меня, на пустую, заросшую улицу. Он застыл, словно превратившись в статую. Его взгляд смотрел в одну точку где-то позади меня. - Есть один дом на отшибе, - наконец сказал он. - На самом краю, у леса. Вдова Марина жила. Ее той весной схоронили. Дом цел, но дух там тяжелый. Огород - сотки три, земля не пахана. - Он перевел на меня ледяной взгляд. - Год. Даю тебе год. Не украдешь, не начудишь, землю поднимешь, дом в жилом виде содержать будешь, станет твоим. Собственность оформим. Сорвешься, уйдешь сама или умрешь - дом назад деревне вернется. Правила простые: работай честно. Не зарься на чужое. С соседями не ссорься - деревня вымерла, нам свар ни к чему. Помощи не жди. Каждый тут сам за себя выживает.

Год. Испытательный срок. Дом. Это было больше, чем то, на что я могла надеяться. Это был шанс. - Мне тоже, - выдохнула я.

Лука кивнул, один раз, резко. - Григорий, довези до места. Ключ… ключ под порогом. Спросишь где - у соседки Анфисы, покажут. Она по левую руку.

Он развернулся и пошел обратно в избу, не прощаясь.

Я стояла, не двигаясь, пока Гриша не хлопнул меня по плечу. - Ну что, хозяюшка? Поехали на хутор. - В его голосе звучало облегчение. - Отвоевала ты свою точку опоры. Держись теперь.

Мы поехали по единственной улице на другой конец деревни. Из-за занавесок, из-за плетней на нас смотрели. Молча. Без дружелюбия, но и без явной вражды. С отстраненным любопытством, с которым смотрят на новую, непонятную скотину. Я видела бледные лица женщин, глаза стариков, сидящих на завалинках. Ни одного детского лица. Тишина.

Дом вдовы Марины стоял действительно на отшибе, в ста метрах от последней деревенской избы, у самой кромки темнеющего леса. Он был маленьким, низким, с покосившимся крыльцом. Окна, забитые изнутри досками, смотрели слепо. Но крыша из темного тёса была цела, и труба из кованого кирпича гордо возвышалась над коньком. Огорода почти не было видно - его захватила молодая, но уже по пояс высокая крапива и лопухи с тарелками листьев.

Гриша помог снять наши жалкие котомки с телеги. - Вот и царство. Не падай духом. Лука - кремень, но справедливый. Если сказал "год" - значит, будет держать слово. - Ну, мне пора. Обратный груз ждет.

Он постоял, помялся, потом полез в телегу и вытащил оттуда небольшой, но увесистый мешок. - Это… от обоза. Мука ржаная, немного соли, крупа овсяная. И гвоздей немного. Не от хорошей жизни, а… как плата. За ту картошку печеную. И за песню. - Он бросил мешок на крыльцо. - Выживай, Зоя. Покажешь им всем.

И он уехал, оставив нас одних на краю мира, перед темным срубом, под невероятно высоким и безразличным небом. Щемящая тишина обрушилась с новой силой, теперь уже без прикрытия в виде обозных звуков.

Ярик прижался ко мне, его маленькое тело дрожало. - Мам, тут страшно. - Знаю, солнышко. Знаю. Но это теперь наш страх. И наш дом. Давай откроем его.

Ключ действительно оказался под скрипучей половицей крыльца. Он был холодным и ржавым. Замок в двери поддался со скрежетом, и створка, задевая за порог, распахнулась.