ГЛАВА ВОСЬМАЯ · НАЧАЛО ПУТИ · ДЛИННОЮ В ДНСЯТЬ ЛЕТ
Возвращение на север было неприятным, ведь мне очень не хотелось терять свободу и доброе отношение, к которым я успела привыкнуть. Но лето прошло, и было так жаль, будто дочитана последняя страница чудесной сказки.
Едва я приехала, буквально в этот же день мы отправились в магазин «Детский мир», что бы приобрести мне школьную форму. Казалось бы, чего проще – выбрал нужный размер и всё, но это как говорит моя мама, у нормальных людей, но у нас, то есть у меня, всё не так, а наперекосяк. Оказалось, что я на два размера меньше нормы, утверждённой для первоклассников. И потому, как не старались продавцы, подавая нам на примерку разные модели платьев, во всём я выглядела, как говорила мама, пугалом огородным. Мама была в полном отчаянии, она ругала советскую промышленность за дурацкие нормы, она упрекала меня за то, что я мало ем и, как назло, не расту. Были виноваты буквально все. Выход подсказала заведующая отделом, предложив маме просто ушить платья и фартуки. Мама тут же просияла и понеслась со мной и ворохом вещей к кассе. После чего, не сбавляя скорости, мы понеслись к её модистке. Коей она с порога заявила:
– Клавочка, дорогая, выручай! Дело срочное, неделя до школы, а Полина считай без формы, она оказывается у нас не стандартная! Нет, вы только подумайте, и на детей у нас теперь стандарты и что прикажете делать!?
Мама надела на меня форменное платье и тётя Клава развела руки с возгласом:
Гораздо легче новое сшить, ведь тут всё не на месте.
Клавочка, а с этим что прикажете делать, ведь деньги уплачены за всё, ведь ещё два фартука…
Галочка, ну так она же всё таки дорастет до этих вещей, а сейчас ступайте без промедления за тканью, а я пока сниму с неё мерки и буду делать выкройки, у меня таких крошечных в наличии нет.
Итак, при помощи тёти Клавы мы решили одну проблему.
На следующий день мы отправились в тот же магазин, но в отдел канцтоваров, для приобретения тетрадей, карандашей, ручек, красок, альбомов и, конечно же, портфеля. В советское время эти товары не вызывали особого восторга у детей ибо всё было довольно мрачных цветов, а портфели были только тёмно-коричневые и одной модели, они предназначались для девочек, для мальчиков предназначались ранцы и того же унылого цвета. Но и тут, на фоне унылого однообразия, у нас неожиданно возникла проблема: портфели были велики относительно меня. Не взирая на то, что я его держала за ручку, он не чуть не отрывался от земли. Мне нужно было сильно отклониться в противоположную сторону, что бы он едва приподнялся.
Это было серьёзной и неразрешимой проблемой ибо портфель нельзя было ушить… И здесь продавец предложила оригинальное решение:
Что ж, мамаша, придётся вам с вашей девочкой в школу ходить, пока не она подрастёт…
Спасибо большое за совет, но вы знаете мне и самой эта замечательная мысль в голову пришла! Ну всё, буквально всё у нас, не так как у людей, ну просто на каждом шагу, с тобой одни проблемы…
Причитала мама, не переставая до самого дома.
Страсти почти улеглись к тридцатому августа, но тут мама спохватилась, что нужен букет цветов для учителя. Что ж, на Крайнем Севере, да ещё в то время это было действительно большой проблемой. Привозных цветов не было вообще. А в наших краях под открытым небом могли расти только маленькие астры и анютины глазки. Все остальные цветы, и то в очень малых количествах произрастали в нескольких теплицах нашего города. На все торжества их заказывали заранее, а тем более к первому сентября, когда они нужны были в большом количестве. Поскольку в нашей семье я была единственным ребёнком, да ещё впервые отправлялась в школу, то мои родители совсем забыли об этом важном факте. Поэтому, накануне первого сентября разразилась эмоциональная буря. Мама пеняла на папу, так как у него на шахте есть теплица, а он даже и не подумал заказать цветы. Папа пенял на маму, так как она объявила ему, что она и сама вполне управиться с подготовкой к школе, и он, естественно подумал, что она и этот вопрос сама предусмотрела. В конце концов, я осталась без букета, что повергало маму в глубокое уныние, ибо она привыкла, «выходить в люди при полном параде». Немного приободрили её подростки с нашего двора, которые пообещали мне достать букет. Для этого они ночью обнесли клумбу на центральной площади города, и утром у меня был букет из анютиных глазок. Маме, конечно, не чем было гордиться, и для неё «выход в люди» первого сентября был омрачён, зато я была очень довольна, ибо очень любила эти удивительные цветы. Кроме того, этот маленький, но яркий букет мне очень подходил.
Утро первого сентября было таким шумным и суетливым, что я не на шутку испугалась, что если так будет продолжаться все десять лет, то я просто сойду с ума или вовсе не доживу. Как только зазвонил будильник, мама, вбежав в мою комнату, буквально выдернула меня из постели и понесла в ванну, крича папе на ходу:
Володя скорее! Два яйца всмятку и чай.
После умывания мама с каким-то нервным азартом принялась делать мне причёску, при этом так стягивая волосы в пучок, что мои круглые глаза, как мне показалось, приняли миндалевидную форму, а на лице наметилась вымученная улыбка. Потом мама все время одёргивала на мне то платье, то фартук, ей совершенно не нравилось, как они на мне сидят. Когда она наконец осталась довольна, папа объявил о завтраке и мама впала в отчаяние от того, что я непременно заляпаюсь яйцом, а папа, просто назло ей, так долго возился с приготовлением завтрака. Мне в этой нервной обстановке чудом удалось остаться чистой, ибо руки у меня при еде сильно подрагивали от напряжения. И наконец, в тот момент, когда мы с мамой уже переступали через порог, папа вспомнил про цветы, и с криком: «Галочка, я мигом», – скрылся на мгновенье в дверном проёме, но тут же совершенно счастливый вернулся и сунул мне в руку букет, с которого стекали струи воды…
Мой белоснежный фартук моментально стал непонятного цвета. Я посмотрела с жалостью на папу. Он был бледен. Я обернулась на маму, она сильно покраснела, а в глазах у неё заблестели слёзы. «Етит твою мать, да чтоб у тебя руки отсохли»,– воскликнула мама и так меня дёрнула за руку, что я буквально перелетела вслед за ней за порог, едва удержав в руке буке.
Ни о каком праздничном настроении не было быть и речи. Я была так напряжена и перепугана, что боялась даже дышать. Мама шла очень быстро, и я не отставала только потому, что она буквально волокла меня за собой.
Что бы дойти до школы, нам предстояло пройти по небольшой берёзовой аллее, и меня осенила мысль « Мне нужно десять лет преодолевать эту аллею, прежде чем я смогу навсегда уйти от них». Только на школьном дворе мама сбавила скорость, а затем неожиданно и вовсе остановилась, что бы оглядеть меня. Видимо оставшись не довольной, она снова начала одёргивать на мне одежду то в одну, то в другую сторону. Она, наверное,ещё долго занималась бы моим внешним видом, если бы не началась перекличка. Учителя первых классов созывали своих учеников. Мою фамилию назвала совсем молоденькая и миниатюрная учительница. У неё был приятный голос, светлые волнистые волосы обрамляли её слегка бледное лицо. Она сразу мне понравилась, и больше всего потому, что она была полной противоположностью моей мамы. Меня успокаивало то, что теперь часть дня я буду проводить в обществе этой приятной учительницы и, возможно, буду наслаждаться относительным покоем. Звали нашу учительницу Диана Александровна Тарнавская, и, как оказалось, она только что закончила институт и мы у неё первый класс. Видимо, поэтому она была слегка бледна, так как нервничала. Не из-за нас, а из- за пристального внимания наших родителей, которые придирчиво оценивали учителя, которому они вручают своих дорогих чад. Я оказалась не права, когда полагала, что школа для меня будет спасением. Чуть позже я с прискорбием поняла, что учась в школе, я должна быть для родителей непременно предметом гордости, но ни как не унижения перед какой-то там соплячкой (это речь о моей учительнице)… Ибо, с высоты маминых сорока лет, двадцать три Дианы Александровны явно проигрывали по всем жизненным позициям…
Первые полгода, пока мы писали карандашами, всё было относительно хорошо, но мама неизменно внушала мне, что я могу лучше, но назло ей ни капельки не стараюсь.
Программа в те времена была под стать возрасту детей, поэтому родителям начальной школы совсем не приходилось напрягаться. Проблемы у меня начались после новогодних каникул, когда мы начали писать ручками. У меня была красная деревянная ручка с металлическим наконечником, на которое надевалось металлическое перо. Перо нужно было макать в чернила, затем аккуратно провести по краю чернильницы, чтобы оставить лишние чернила, дабы при написании не получить кляксу. Это было невероятно сложно, тем более для новичка. Кроме того, одна и та же буква имела при написании разную толщину, и добиться этого результата можно было при помощи плавного нажатия на перо. Во время написания буквы учительница всё время повторяла:
– Начинаем без нажима, теперь нажим, снова тонко и опять нажим…
Стучали пёрышки о край чернильниц, раздавался скрип перьев, мы преодолевали чистописание…
Ещё было три года до того, как нам можно будет перейти на авторучки, которые заправлялись чернилами и их хватало на целый день, и было целых семь лет до того, как СССР появились шариковые ручки и будущие поколения навсегда забыли про нажим и кляксы. Сколько же детских слёз было пролито в мои времена из-за несносных клякс, которые так и выпрыгивали из-под пера…
Мои кляксы положили раз и на всегда начало моим сильным недомоганиям. В один из вечеров, я сидела за своим столом, съёжившись от мамино крика и вжав в себя голову, будто могла так избежать затрещин, и старательно выводила заглавную букву Ф. В тот момент, когда моё перо уже закончило второй овал, в самом центре вдруг расплылось фиолетовое пятно, полностью затянувшее два овала. Мама буквально подскочила со стула:
Етит твою мать! Да у тебя не руки, а лапы куриные! Скотина ты такая безмозглая, сколько ты будешь мне нервы то мотать! Ты что мне это назло делаешь?! Битый час сижу тут с тобой, дрянь ты такая, а толку нет!
После вполне привычной для меня тирады, она вдруг схватила увесисты учебник «Родная Речь» и со всего маху ударила меня им по затылку. Сначала мне показалось, что я вижу северное сияние, затем показалось, что выключили свет и звук… Потом резко подступила тошнота и я начала вставать со стула, что бы пройти в туалет. Вдруг прорезался звук…
Ты куда это направилась, я с тобой ещё не закончила…
Но я, не реагируя на её крик, шатаясь, дошла до туалета и еле успела вырвать в унитаз, затем я буквально упала на пол и подумала: «Пусть хоть убьёт, но я не встану». Мне было так плохо, что я не могла даже шевелиться.
К двери туалета подошёл папа и включил свет, увидев меня на полу, он обратился к маме, ибо не мог не слышать её вопли:
Галочка, ты что с ней сделала!?
Ну, стукнула её слегка учебником по голове, так она неженка такая уже и в обмороке валяется, да небось симулирует мне на зло!
Галочка, она вырвала и не встаёт, значит у неё сотрясение! Я вызываю скорую, ей нужна помощь.
– Володя, ты что ополоумел, какая скорая! Станут расспрашивать, что мы им скажем! Ты обо мне подумал или у тебя в голове солома!? Да и она наверняка сразу на меня им нажалуется. Заявят в комиссию по опекунству, тогда и тебе достанется, а оно нам надо?! Головой думать надо идиот.
Неси её в кровать, к утру, небось, оклемается.
Я почувствовала, как оторвалась от земли и поплыла…
Очнулась я утром от её крика:
Вставай, в школу пора, нечего тут валяться.
По её настрою я поняла, что говорить о том, что мне плохо, ей бесполезно. Единственное, что мне удалось, так это отказаться от еды, когда она начала орать, я глядя на неё заявила, что меня тошнит, и она отступила.
Когда мы подходили к школе, она дёрнула меня сильно за руку и сказала со злостью:
Только посмей рассказать учительнице про вчерашнее, придёшь домой, я тогда ещё тебе добавлю. Чтоб не повадно было ябедничать, поняла?!
И столько в её взгляде было злости перемешенной со звериным страхом, что меня затошнило, но теперь уже от её мерзкого вида. Когда мы вошли в класс, учительница сразу обратила внимание на мою бледность и вялость. Она обратилась к маме:
По-моему Полина себя плохо чувствует, может ей лучше пойти домой?
И тут мама запела елейным голосом:
Она у нас и правда, ну такая слабенькая, чуть перемена погоды, а ей уже нездоровится, прямо беда. Так ведь если всё время дома сидеть недолго и от программы отстать, пусть просто посидит и послушает новый материал.
Диана Александровна посмотрела на меня, и я кивнула головой, якобы желая остаться. Как только мама покинула класс, учительница отвела меня к врачу. Врач измеряла мне давление, проверила рефлексы и спросила, не падала ли я в недавнем времени. Я сказала, что упала на горке и ударилась головой, но побоялась сказать об этом маме. Врач сделала мне какой-то укол и предложила меня отвести домой, на что я так резко отреагировала отказом, что мой протест тут же зародил смутные сомнения, относительно моего падения и у врача и у учительницы. Они о чём-то пошептались, и врач предложила мне отдохнуть у неё в кабинете на кушетке за ширмой. Упрашивать меня не пришлось, едва я коснулась подушки, как тут же провалилась и тягучее чёрное блаженство. Меня разбудили после пятого урока, чувствовала я себя не лучше, я ощущала дикую слабость, голова у меня кружилась. Врач написала маме записку, в которой рекомендовала мне постельный режим и вызов врача на дом. Когда мама пришла за мной, Диана Александровна сказала, что поскольку я была очень бледна, она отвела меня к доктору, а та написала для неё свои рекомендации.
Мама побледнела, как полотно, и не говорила не слова.
Когда мы уходили, Диана Александровна вдруг сказала:
Галина Феоктистовна, вы не спешите её отправлять в школу, а чтоб она не отстала, я буду каждый день приходить к вам и объяснять Полине новый материал.
Мама была буквально раздавлена. Она явно не знала как себя со мной вести и ужасно мучилась от того, что не знала, что происходило после её ухода. После прихода домой, она сразу ушла в гостиную, которая одновременно служила спальней моим родителям. Я же предоставленная себе, отправилась на кухню, выпила стакан молока, затем направилась в свою комнату, разделась и легла в кровать. Немного погодя я погрузилась в тяжёлый сон, сказывалось напряжение от присутствия мамы, даже во сне я не могла расслабиться, я просто застывала в ожидании её крика…
Проснулась я от звучания папиного голоса:
Галочка не волнуйся, она ни чего не рассказала, иначе бы тебя уже вызвали к завучу или к директору. Наберись терпения, будь терпимей, ласковей, ведь она такая маленькая. Не все дети сразу всему учатся, дай ей время, я вижу, как она старается, а твой крик её буквально парализует и не только её, честно говоря…
Ты смотри, защитник выискался! Вот и носись сам с этой малохольной, я больше с ней заниматься не буду. Эти занятия всю душу из меня вытрепали. Будь они неладны!
Если тебе от этого будет легче, то я сам буду с ней заниматься после работы, ты согласна Галочка?
Благодетель ты наш и чтоб я без тебя делала?! Конечно, согласна! Кончились наконец мои мучения, и вообще не пошёл бы ты со своей Полиной куда подальше, тошно смотреть как ты с ней сюсюкаешься.
Я была так рада тому, что услышала, что моё сердечко прямо затрепетало в груди. Папа будет со мной учить уроки… он дома, значит можно спокойно спать…
Врач, который на следующий день посетил нас, предписал мне неделю постельного режима и полного покоя. Покой мне обеспечивал папа, принося в мою комнату еду и забирая посуду. По вечерам он мне читал… Мама устроила нам бойкот, но мы не очень переживали по этому поводу. Позанимавшись со мной, папа принимался за чтение журналов, которые он выписывал в большом количестве, но у него почти не было времени на их чтение, ибо мама всегда находила, чем ему заняться, но теперь он блаженствовал, предаваясь любимому делу в полной тишине.
С тех пор так и повелось, как обещал папа, устные предметы я учила сама, а письменные вечером готовила с папой. Папа обладал завидным терпением, которое было натренировано сложным характером его жены, поэтому занятия со мной, были для него чем-то вроде игры. При выполнении заданий с папой, я абсолютно не ощущала напряжения и страха, поэтому материал усваивался быстро и мои успехи были вполне удовлетворительными. Самое большое внимание мы уделяли чтению, папа мне объяснил, что чем быстрее я научусь читать, тем лучше я буду во всём разбираться, и потом чтение книг подарит мне новые увлекательные миры. Это было так заманчиво…
Я очень любила книги и знала, что мне не придётся больше отвлекать папу, для чтения мне, если я хорошо усвою навыки чтения. С большим усердием я осваивала устную грамоту, попросту стараясь читать всё свободное время, и это скоро дало отменные результаты. Я читала быстрее всех в классе и самое главное с выражением, что тогда было очень важным в школьной программе. Но у меня была мечта, которая теперь могла осуществиться…
Осенью 1963 года, когда буквально все должны были отправиться на парад, что бы радоваться завоеваниям октября и благодарить наше правительство за заботу о трудящихся, я проснулась утром с дикой болью в горле. Кроме того что у меня болело горло, ещё и моя шея так распухла, что я была похожа на хомячка. Папа вызвал скорую, и мне поставили диагноз «свинка». Врачи предписали строгий постельный режим и карантин на две недели, поэтому я была избавлена от похода на демонстрацию. Мама же не желала отпускать папу одного, ибо как она говорила «Бабы так и вьются вокруг мужиков, и потому за ними нужен глаз, да глаз!», решительно последовала за ним, и я осталась дома одна, чего практически никогда не бывало. Как только я закрыла дверь на щеколду, я поняла, что час истины настал! Из старой маминой сумки я достала ключ от комода, открыла заветный ящик и достала из него большую металлическую коробку. На самом её дне, я нашла то, что искала. Свидетельство о рождении. Маленькая зелёненькая книжечка, всего из дух страничек. Раскрыв её дрожащими руками, я прочла, что родилась я в городе Измаиле.
Название этого города мне не о чём не говорило, мне очень хотелось выяснить, где он находится, но я пока не знала, как это сделать. Свидетельство было повторным и выдано оно было 24 июля 1958 года. Я тут же с грустью подумала, что меня забрали в три года, когда я уже хорошо знала свою маму… и тут же моё воображение стало воспроизводить образ этой замечательной женщины… Может и странно, но у меня совершенно не было в душе на неё обиды, я была совершенно уверена, что случилось, что-то ужасное и она вынуждена была меня отдать и теперь ужасно тоскует…