ГЛАВА ДЕВЯТАЯ · СКОРБНЫЙ ПУТЬ К МУЗЫКАЛЬНОМУ ОЛИМПУ
Время шло своим чередом, я, как и все дети, быстро переключалась с плохого на хорошее и вообще пыталась во всём находить позитив. Люди, наблюдавшие меня со стороны, никогда бы не подумали, что в моей жизни есть какие-то сложности. Я всегда была весела и приветлива. Обладая страстью ко всему новому, я увлеклась рисованием, и могла долгими часами сидеть и срисовывать понравившихся зверюшек с книжки или с открытки. Очень любила мастерить куклам одежду из лоскутков, которые оставались от маминых платьев. Из коробок из-под обуви я мастерила куклам домики с мебелью из картона. В общем, у меня был свой мир, где я творила и мне было в нём хорошо. Маму это вполне устраивало, ибо у неё был свой мир, состоящий из чтения романов и обсуждения их с подругами за чашечкой чая. Наши миры не пересекались, и в доме был относительный мир. Папа и я привыкли к маминым вспышкам гнева по любому поводу и без него, и у нас выработался своего рода иммунитет. Когда мама изливала на нас свой гнев, мы, как правило, ретировались в противоположном от неё направлении, оставляя её остыть в гордом одиночестве…
Так и текла потихоньку ни чем не примечательная наша жизнь, но вот в августе 1965 года, в нашем дворе было грандиозное, по тем временам, событие. Моей подруге Ирине, которая была старше меня на три года, купили фортепиано. Когда этот дивный инструмент сгружали с машины, сбежались дети со всех близ лежащих домов, впрочем, и взрослые тоже проявляли не малый интерес к происходящему. Дело в том, что в нашем небольшом городке, не было магазина, где можно было бы купить большие музыкальные инструменты. Увлечённые музыкой граждане покупали их во время отпуска в больших городах, а затем в контейнерах переправляли в наш город. В крайнем случае, их можно было купить с рук, но это считалось большой удачей, ибо это было огромным дефицитом. И вот теперь мы могли наблюдать, как этот чудесный инструмент, в дар от своих родителей, получает девочка из нашего двора. Мы с мамой тоже были среди созерцателей, такое чудо я видела, конечно, впервые и была очарована увиденным. На лакированной поверхности инструмента играли солнечные блики, передние изогнутые ножки завораживали изяществом формы, педали горели золотом…
Кто-то из присутствующих, произнёс удивительное название этого замечательного инструмента – «Вагнер».
Тот же таинственный голос, который исходил с задних рядов, оповестил наблюдающих, что инструмент доставили из Ленинграда. По толпе прошли возгласы восхищения…
Теперь в нашем двенадцати квартирном, двух этажном доме было весело. Все жители, хотели они того или нет, утром и вечером, по часу слушали гаммы. По началу, это очень умиляло мою маму, и она то и дело повторяла:
–Ну надо же, какие талантливые дети у людей! Какая умница эта Ирочка, а главное очень старательная, каждый день занимается, любо-дорого слушать!
И правда, первая неделя нестройного звучания инструмента была ещё сносной, но далее… Оказалось, что слушать постоянно гаммы слишком утомительно, особенно, если играют их не ваши дети…
Теперь уже мама не умилялась и не хвалила мою подругу за прилежание. Мама, очень любившая читать в полной тишине, особенно вечером, вдруг осознала, что теперь это было совсем не возможным, и она каждый вечер жаловалась папе:
–Нет, это просто невыносимо! Неужели люди не понимают, что другим людям эта музыка вовсе ни к чему? Как они это терпят, когда она тарабанит по клавишам одно и то же часами! Нет бы мелодию какую сыграла, а то целыми днями гаммы.
Галочка, это просто необходимо вначале обучения,
мелодии будут потом. Сначала упражнения для разрабатывания пальцев, я так думаю, а уж потом…
Потом я уже сойду с ума, с этим надо срочно что-то делать!
Что интересно ты можешь предложить дорогая, ну какой же тут может быть выход?
А очень даже простой! Давай и мы купим пианину! Пусть теперь Полина стучит утром и вечером, будет хоть не так обидно!
Галочка, правильней будет сказать пианино, а потом где прикажешь его взять? Не в Ленинград же за ним ехать.
А ты не умничай, говорю, как нравится! А на счёт пианины, то если хорошенько поспрашивать, то и здесь можно найти. Мало ли у кого стоит себе и пылится. Ты там у себя на шахте хорошенько поспрашивай, народу тьма, может кто и рад продать,
за ненадобностью.
Я не знала, радоваться мне или нет. Поначалу, конечно я была в восторге от услышанного, и очень гордилась тем, что и я, может, вскоре буду обладательницей такого великолепия, но вместе с этим возникало смутное подозрение, что мама может превратить это начинание в очередную серьёзную проблему для меня…
Папины усилия, однако, не пропали даром, примерно через месяц нам дали адрес, по которому можно было посмотреть инструмент. Меня, естественно, не взяли, и я томилась дома в тревожном ожидании. День был воскресный, можно было пойти гулять, но уже был конец сентября и моросил холодный дождь, который предвещал первый снег, и я решила остаться дома. Прошло довольно много времени, прежде чем я услышала, что во двор въехала грузовая машина. Поскольку это было большой редкостью, я решила выйти во двор и посмотреть, что там происходит. Каково же было моё удивление, когда я увидела, как папа с незнакомыми людьми, сгружает с машины пианино. Мама неизменно суетилась рядом, как всегда внося своими действиями хаос:
Володя не копайтесь, дождь так и льёт, одеяло давно промокло, вся пианина уже мокрая! Володя, вы там только потихоньку, а то вдруг соскользнёт, мокро же!
Да скорей же вы шевелитесь, прямо как уснули…
Поскольку шёл дождь и во дворе было пусто, нашей покупкой ни кто не восхищался. Когда инструмент поставили в гостиной и освободили от мокрого одеяла, я увидела его марку- «Красный Октябрь».
Мама долго и тщательно протирала инструмент, было видно, как она гордится этой покупкой. Потом, словно опомнившись, она обратилась ко мне:
Ну что стоишь столбом, ну хоть скажи что-нибудь, вот ведь какую вещь для тебя купили! Вот ведь старались для тебя, доставали, а ответ ни слова благодарности!
У меня и так все мысли были в полном смятении, а после высказывания мамы, я и вовсе утратила всяческий энтузиазм, по поводу обучения музыке. Но я как всегда собралась и бодро произнесла:
Я очень, очень рада и благодарна, конечно! Я просто растерялась от неожиданности, ведь вы только посмотреть поехали, а тут сразу и привезли…
И сразу после этого начались мои хождения по мукам. Мама нашла учителя приходящего на дом и мы стали изучать нотную грамоту и, конечно же, первые навыки правильного положения кисти и пальцев на клавишах. У меня с этим возникла неожиданная проблема, как бы я не старалась, мои мизинцы неизменно поднимались вверх, не желая примыкать к безымянным пальцам. Учительница, во время моей игры, постоянно напоминала: «Полина пальцы!». Мама, которая обязательно присутствовала на занятиях, при этом заливалась от досады краской, а после её ухода, била по мизинцам линейкой, при этом конечно попадая по всей ладошке, а после этого требовала играть уверенно, без дрожи в руках…
Мама сходила с ума от бесконечных гамм и просила учителя скорее приступить к мелодиям, которые бы могли услаждать её слух. Никакие увещевания на предмет того, что всё имеет свою закономерность, на неё не действовали, и Анна Владимировна, стала разучивать со мной не сложную песню называвшуюся «Сулико». Она мне сразу удалась, и мама заставляла её петь, перед всеми, кто только мог появиться в нашем доме, и было совершенно не важно, чем я в тот момент занята. Но эта простенькая песенка ей быстро надоела и он стала настаивать, что бы Анна Васильевна разучила со мной «Подмосковные вечера»… Моей учительнице стало сразу понятно, раз ей платят, то придётся выполнять прихоти хозяйки. И мы начали разучивать, то, что на предложили. Потом мой репертуар пополнялся почти каждую наделю. В нём были любимые песни мамы: Клавдии Шульженко «Синий платочек», «Пора в путь дорогу», « Давай закурим»; Лидии Руслановой «Валенки», «Катюша»; Марка Бернеса «Журавли», «Землянка», «Враги Сожгли Родную Хату». Поначалу мне и самой хотелось освоить все эти мелодии, ибо я любила петь. Более того, мне удавалось подражать манере исполнителя, получались своего рода пародии, и из уст маленькой девочки, да ещё в её музыкальном сопровождении, это было весьма забавно. Маме, казалось, только этого и надо было. Она созывала подруг, и начинался концерт по заявкам. Тёти умилялись, когда я на низких нотах выводила протяжно, подражая тембру Руслановой «Валенки».
Эту песню я всегда исполняла раз по пять, на все лады, тётеньки хлопали, мама была вне себя от гордости, но через час, у меня начинала болеть голова от напряжения связок и мама жутко огорчалась, тёти уходили, а мама ворчала:
–Вечно ты всё портишь, ну что трудно было ещё
немного попеть! Вечно ты ноешь, вечно у тебя голова
болит, как она от пения может болеть, это же радость!
Ей нельзя было объяснить, что подражать, не так уж легко, тем более, что мне никто не ставил голос, я старалась как могла, что бы выдержать стиль, но как всегда всех моих стараний было мало и мама была не довольна. Поскольку её желание быть в центре внимания не имело разумных границ, то мои концерты по мере возрастания моего умения и репертуара, становились всё чаще и не заканчивались до тех пор, пока я не спою последнюю песню. Всё это превращалось в огромную нагрузку, ведь школьную подготовку и уроки по музыке ни кто не отменял. Ещё надо было учесть походы в гости и походы в кино. Да, Это был особый и неукоснительный ритуал в нашей семье, который утвердила мама единолично. Обязательное посещение кинотеатра каждый третий день, именно таким был график выхода новых фильмов, и этот ритм тяготил не только меня, но и папу. Папа сильно уставал на сменах в шахте и предпочёл бы отдых, но, увы…
А я, конечно же, не успевала при таком ритме с выполнением домашних заданий. Естественно, что маму эти наши мелочи не волновали. Папе было чуть легче, он попросту засыпал, чем ужасно нервировал маму, ибо во время сеанса вдруг раздавался раскатистый храп. Мама начинала толкать папу локтем и шипеть ему в ухо:
Ну, что ты развалился как бегемот и ещё храпишь, вечно вы меня перед людьми позорите, в следующий раз оставайтесь дома!
Мы с папой очень на это надеялись, но и во все последующие разы всё было как всегда…
Летели дни, недели, месяцы, подходила уже встреча 1967 года. В школе вовсю шла подготовка к празднику. В актовом зале учителя и старшеклассники наряжали огромную ель. На большой перемене мы пришли посмотреть, как развешивают гирлянды. Я увидела пустую, высокую стремянку и решила на неё взобраться, что бы повесить на верхнюю ветку
свою бумажную снежинку. Как только я справилась с этой задачей и решила спуститься, пока меня никто из учителей не увидел, я почувствовала, как стремянка начала шататься, я посмотрела вниз, там стояла незнакомая девочка и толкала стремянку. Ева я успела ей сказать, что бы она ушла, как стремянка начала стремительно падать и, описав в воздухе большую дугу, и с ужасным грохотом приземлилась на деревянный пол. Из моей сдавленно груди раздавалось протяжное «а». Боль была просто не выносимой, мне казалось, что мои рёбра впились мне в лёгкие и я не могу сделать вдох. У меня уже померкло в глазах от нехватки воздуха, как вдруг кто-то взял меня на руки и посадил в кресло, которое предназначалось для деда Мороза. Я услышала, как в мои лёгкие со свистом врывается воздух, и стало гораздо легче.
На шум сбежались учителя, пытаясь понять, в чём дело, дети что-то на перебой говорили, но до меня долетали лишь без- связные звуки… Я потеряла сознание…
Я пришла ненадолго в себя, когда меня приводили в чувство врачи скорой помощи, поднеся к моему носу вату пропитанную нашатырём. Они задавали мне какие-то вопросы, но я ничего не понимала… Второй раз я пришла в себя уже в больнице, и не сразу поняла, где я и что со мной. Открыв глаза, я увидела перед собой густую темноту, под спиной я ощутила доски… Протянула руки вперёд, и они сразу наткнулись на препятствие, на ощупь это были тоже доски. Я моментально покрылась липким потом, сразу мелькнула мысль, что я нахожусь в гробу, я начала судорожно вдыхать воздух, мысли выстраивались во всевозможные цепочки…
Воздух мне показался свежим, я стала поворачиваться влево, протянула руки… Стена. Я развернулась вправо, глаза уже чуть привыкли к темноте, и мне показалось, что я вижу вдали маленькую полоску тусклого света. Я с трудом поползла к ней. Кода я чуть проползла, то решила оглянуться, и увидела, что выползла из-под кровати, которая находится в небольшой комнате, а полоска света проникает из-под двери. Я попыталась принять вертикальное положение, и мне это удалось, но ноги предательски дрожали, и я отказалась от мысли выяснить, куда ведёт дверь. На дрожащих ногах я проделала пару шагов к кровати и подняла матрас, мне не давала покоя мысль, почему мои руки упёрлись в доски, именно этот факт и поверг меня в шок, от которого я долго буду оправляться…
А что было бы если бы на моём месте был пожилой человек со слабой психикой? Скорей всего он бы так и остался под кроватью…
Под матрасом вместо железной сетки оказались доски, простое и, главное, дешёвое решение…
Выходит, что я в без сознательном состоянии ещё и с кровати упала , а затем закатилась под неё… Мне стало так себя жаль. Теперь я осознала значение фразы «еле, еле, душа в теле». Именно так я себя и чувствовала. Приход в сознание был в буквальном смысле сногсшибательным, поэтому я отказалась от дальнейших выяснений, по поду моего местонахождения, до лучших времён, если они, конечно, настанут, потому что я почувствовала, что опять куда-то проваливаюсь…
Кода в следующий раз я пришла в себя, то увидела, что в моей руке, привязанной к кровати, торчит игла, от которой тянется трубка, и закачивается она в большом пузырьке, висящем на металлической стойке. Такой конструкции я никогда не видела и поэтому не на шутку была удивлена и немного напугана. Меня печалило то, что мне очень хотелось в туалет, а я мало того, что привязана, с этим-то я, возможно, и справилась бы, но трогать иглу было страшно поначалу. Спустя некоторое время, когда естественные потребности стали выходить за рамки моего терпения, я начала судорожно отвязывать правую руку. Справившись с этой задачей я начала снимать пластырь которым была зафиксирована игла в вене. В то время, когда я уже была готова вынуть иглу, вошла медсестра и запричитала:
– Ой, а кто это тут у нас очнулся!? А что это ты решила с иглой делать, кровь ведь пойдёт, подожди не много, скоро капельница закончится.
Но я уже не могла ждать и взмолилась:
– Мне срочно нужно в туалет, я не могу ждать не одной секунды!
– Ну, так я тебе сейчас судно подставлю и всё, справляй себе нужду, санитарка потом вынесет.
При этом заявлении я побледнела, медсестра всполошилась:
Деточка,тебе плохо стало, где болит?
Мочевой пузырь у меня сейчас лопнет, и не буду я ни на какое судно ходить, не могу я и всё!
Да не волнуйся ты так, тебе нельзя. Будь по-твоему, я тебя провожу, а то ты такая слабая, что того и гляди упадёшь.
Как только медсестра вывела меня в коридор и указала направление, я тут же ринулась вперёд что есть сил. Медработник подоспела за мной к тому моменту, когда, я уже выходила из туалета, и тут мы уже чинно вдвоём следовали в обратном направлении к палате. Из повествования словоохотливой медсестры я узнала, что пролежала без сознания три дня, что у меня сильное сотрясение головного мозга, сильный ушиб грудной клетки, а все остальные последствия будут теперь проверять, когда я в сознании. Первым ко мне пожаловал лечащий врач, это был невысоко роста, довольно сухощавый старичок, совершенно седой, включая бороду и усы, а на кончике носа красовались круглые очко в металлической оправе. На мгновение я даже засомневалась в сознании ли я, ведь ко мне в палату пожаловал доктор Айболит! Он приветливо улыбался, глубоко посаженные голубые глаза излучали неподдельную доброту, и манера говорить у него была не совсем обычной.
– Ну-с, посмотрим, как себя чувствует наша Дюймовочка! Однако, ты заставила меня тревожиться за тебя, но теперь, всё будет чудесно, не так ли, дорогая?
Он достал из нагрудного кармана деревянную трубку и, приставив её к моей груди, долго слушал, потом он всю меня простучал двумя пальцами. Проделывая все эти операции, он всё время повторял «Ну-с, а тут у нас как дела?» После осмотра он сказал мне, держа меня за руку:
– Ну-с, Дюймовочка, мы тебя подлечим! Знаешь, а ведь это чудо, то, что ты себе не единой косточки не сломала, в противном случае дела бы твои были весьма плачевными, а так через три недели можно будет и домой отправиться. Нынче же, милая, полный покой. Режим постельный, не читать, не писать, не играть, твой лекарь нынче – это сон. Из развлечений только пейзаж за окном, посещения тоже пока запрещены.
Поначалу, услышав, что я тут останусь на три недели, мне взгрустнулось, но под конец, услышав, что маме доступ закрыт, я сочла это за удачу, ибо в таком состоянии, её нотации меня бы просто добили. Было, конечно, жаль, что все новогодние каникулы, я проведу в больничной атмосфере и будет очень скучно… Но вот скучать-то мне как раз и не пришлось. С утра ко мне приходили разные врачи: окулист, невропатолог, лор, ортопед, и после того, как каждый из них дал своё заключение относительно моего состояния, начались нескончаемые процедуры. Мне делали массаж, какой-то там воротник, рентген, флюорографию, анализ крови и это не считая дневной и вечерней капельниц и двух уколов каждый день. Что бы убрать мою головную боль, приходилось вытерпеть столько другой боли, что я буквально впадала в отчаяние и на третьей неделе взбунтовалась, чего мой Айболит совсем не ожидал. Я отказалась от капельниц и всех уколов, и как меня медсестра не уговаривала, я стояла на своём.
Зовите доктора, я буду с ним говорить!
Доктора позвали, он пришёл весьма озадаченный.
Что ж это вы, сударыня, бунт устроили, вот ведь кроха такая, а с каким характером. Подайте, видите ли, ей доктора! Ну-с, вот вам и доктор, излагайте ваши требования.
Спасибо вам конечно за заботу, но на мне, милый доктор, уже живого места нет. Сначала у меня болела только голова, но теперь я не могу сесть, по известным причинам, руки не могу согнуть, ночью буквально не знаю, как лечь, потому как болит каждый сантиметр моего исколотого тела.
Претензии я, должен сказать, весьма весомые, но, моя дорога, и проблем у тебя не мало. Вот например, окулист сказал, что твоё зрение упало тридцать процентов, лор поведал, что левое ухо у тебя практически не слышит, невропатолог говорит об излишнем напряжении и прочее, давление у тебя ниже нормы, пуль всегда учащённый, и тем не менее, я учту твои замечания и уколы будут сокращены до минимума. В данный момент для нас очень важно состояние твоего психического здоровья, поэтому вы, сударыня, получите некоторую передышку. Должен заметить, что наша Дюймовочка умеет постоять за себя, а это хороший признак во всех отношениях…
Доктор сдержал своё слово, и мне стало немного легче. Он отменил утренние уколы, и меня теперь не будили в шесть утра, утреннюю капельницу он тоже отменил, и я могла теперь не вздрагивать по утрам, когда медсестра входила в дверь. Теперь каждое утро я блаженствовала. Нянечка в восемь приносила мне завтрак и тихонько уходила, и я каждый раз мысленно её за это благодарила. Я перестала нервничать и дела мои пошли на лад. Мой вес понемногу прибавлялся, но, невзирая на это, доктор продлил моё лечение ещё на неделю, и послужило тому, как мне показалось, исследование моей крови. Как часто бывает – я оказалась в нужное время, в нужном месте или наоборот… Постельный режим был отменён, и поэтому утром я не торопясь возвращалась из столовой после завтрака. Возле ординаторской в большой бочке, стояла высокая развесистая пальма, что было не совсем привычно для севера. Я остановилась рядом и стала считать уровни отпавших веток, что бы определить приблизительно возраст пальмы. В это время из ординаторской вышла медсестра и оставила дверь слегка приоткрытой. Меня сразу привлёк голос моего доктора, он был взволнованным:
– Что ж вы сразу-то мне про сей казус не сказали, ведь при лечении, да ещё таких последствий, родственные корни очень важны, а тут вот какой факт на лицо, а вы мне бумаги из скорой не предъявили. Как можно было проявить такое невнимание? Для чего, по-вашему, ведётся подробный опрос родственников тяжелобольных – что бы знать наверняка, с чем мы имеем дело, не так ли? Ведь ясно видели, что родители не родные. Мне с ними приходилось иметь дело, и не однократно, так ведь мамаша то просто уникальный экземпляр, вот что я вам скажу, пусть-ка наша Дюймовочка ещё недельку подлечится, а то ведь кто его знает что её дома-то ждёт … Знаете ли, сиротство – доля горькая, что не говорите. Бедное дитя, ведь последствия от этого падения на всю жизнь останутся, ей уход и внимание нужны, да что и говорить, столько проблем теперь у ребёнка со здоровьем…
Мой доктор искренне меня жалел, мне и самой себя было жалко, одно было хорошо то, что к этому моменту моё сиротство не было для меня новостью, иначе бы кто знает, к чему мог привести нервный срыв в данной ситуации. Придя в палату я, как всегда в трудные моменты стала пытаться представить облик своей родной мамы… Перенесясь в далёкий, незнакомый и загадочный, город Измаил, я мысленно бродила по улицам и, вглядываясь в лица людей, пыталась узнать её… Ведь она непременно должна быть похожа на меня… Но я никогда не могла её найти… и тем не менее я её ждала и очень любила, любила и жалела, думая, как она там без меня, наверно, ей так же как и мне, очень грустно и одиноко…
Когда меня выписывали, меня провожали медсёстры, нянечка и доктор, я понимала, почему ко мне было такое внимание, и мне было неловко, а ещё я поняла, что мне жалость не нужна ни в каком виде. Я была нарочито весёлой, и на прощание всех расцеловала, но когда мы сели в такси, я вдруг осознала, сколько любви, тепла и заботы, подарили мне совершенно чужие люди, и слёзы буквально хлынули у меня из глаз, я вдруг поняла, как остро я нуждаюсь в любви…
Мама была под впечатлением от таких сердечных проводов и бурно обсуждала это с папой, поэтому моей слабости никто не заметил.
Выписали меня в пятницу, а с понедельника должны были начаться трудовые будни, или правильней будет сказать, хождения по мукам, но они начались уже с воскресенья ибо мама заказала, как всегда, билеты в кино на двух серийный индийский фильм и нам предстояло вечернее развлечение…
Я тут же заявила бурный протест:
Мама я не высижу три часа в духоте и шуме, я теперь не могу долго сидеть в оной позе, у меня шея болит.
Ещё чего удумала, не высидит она, я что, тебя копать заставляю, сиди себе отдыхай.
Но там сильный звук и духота, у меня сразу начнётся мигрень, я так устала уже от головных болей. Я ведь только вышла из больницы!
Вот именно – вышла! Была бы ты больная, тебя бы там оставили, так что не чего симулировать и шантажировать меня своей мигренью, и не думай, что я с тобой теперь носится теперь буду. Пойдёшь как миленькая!
Естественно, что через час у меня заболела голова, я начала постоянно зевать, неволь потекли слёзы, началась тошнота, я поднялась и пошла к выходу, мама дёрнула меня за рукав и зашипела:
–Сядь сейчас же и не выводи меня из себя, а то я тебе дома покажу, скотина такая…
Дальше я её уже не слышала, я вырвалась и поспешила на воздух. На улице было в меру морозно и падал пушистый снег. Я подошла к ближайшему сугробу и легла на него. Я любила так делать, что бы наблюдать кружение снежинок и смотреть на звёзды. Снежинки охлаждали моё лицо, свежий воздух наполнял лёгкие, но мигрень уже разыгралась и не собиралась отступать… У меня не было ключей от квартиры, а лежать на снегу было холодно, сидеть в вестибюле скорчившись стыдно, возвращаться в зал я просто не могла, и я решила пойти к нашим соседям по квартире. Это была не совсем хорошая идея, маме это, конечно же, не понравиться, но мне было очень плохо и мне нужно было срочно лечь. У меня даже была мысль пойти в больницу, она была совсем рядом, мне бы сделали укол, и все бы мучения закончились, но я смутно догадывалась, что если я на второй день после выписки появлюсь в таком виде, то это не пройдёт без последствий для моих родителей, и я их пожалела… Когда я пришла к своей подруге Наташе, было уже около восьми вечера, я объяснила, в чем дело, мы пошли в её комнату, и я сразу легла. Наташа принесла холодное полотенце, потушила свет и ушла, а я нашла удобную позу и замерла в оцепенении от дикой боли. Едва я стала проваливаться в спасительную пустоту, как раздался дверной звонок, а затем и самый невыносимый голос:
– Вы уж нас простите за беспокойство, вот хотели её отвлечь от больницы, в кино повели, а ей плохо стало, видать, не здорова ещё.
В комнату вошёл папа, взял меня на руки и понёс домой. Едва мы переступили порог, мама велела отцу поставить меня на ноги, её голос от злости срывался на визг, и он поставил…
Я едва стояла на ногах, не открывая глаза из-за яркого света. Но вдруг меня начали трясти, и я открыла глаза. Мать вцепилась в мои плечи и трясла изо всех сил. Голова моя так болталась, что мне казалось, что у меня сломается шея, а в мозгу так пульсировало, будто там взрывались гранаты. Пронзительный голос вырывался из перекошенного от злобы рта:
– Я тебя, скотина, быстро отучу от самоуправства. Ишь, удумала по людям шляться, мать позорить, я дурь-то из твоей тупой башки выбью! И что я тебя, гадину, в постели не удавила, когда ты маленькая была. Вырастила себе на голову дрянь неблагодарную!
Мне казалось, что это происходит не со мной, что такого просто не может быть…чтобы человек не имел никакого сострадания к другим, а был только на страже свои мелких прихотей… и отстаивал их с таким жутким остервенением....
Мне было почти двенадцать… внутри меня вдруг начала подниматься горячая волна, и мне показалось, что я стала невероятно сильной, и, что самое главное, во мне совершенно исчез страх, а вместо него вспыхнула невероятная злоба. Я вдруг вырвалась из её рук, что есть сил оттолкнула её в сторону от себя и проговорила, как мне показалось не своим голосом:
– Не смей меня больше трогать, ты злая и бессердечная, тебе на всех наплевать кроме себя. Оставь меня навсегда в покое!
Я стояла и смотрела ей прямо в глаза, готовая к любому отпору, но она так опешила, что потеряла дар речи, папа тоже молчал, явно боясь принять чью-то сторону. Я не стала долго ждать и тут же ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. Сердце моё бешено колотилось, пульс зашкаливал, но в душе я ликовала, ибо впервые, в моей маленькой жизни не чувствовала себя униженной. И я пообещала самой себе, что больше никому не позволю относиться ко мне не почтительно, а с грубостью и хамством я буду непримирима. Я легла в постель, и горькие слёзы заструились по подушке. Мне как всегда захотелось представить, как бы всё было, если бы рядом была моя мама… как бы она жалела меня, сидела бы возле кровати, прикладывала холодный компресс, гладила по голове, приговаривая: «Спи, моя любимая девочка», и в этой горькой пелене слёз и сладких фантазий я засыпала… И мне часто снился почти один и тот же сон. В большом цветущем саду я катаюсь на качели, которую раскачивает моя родная мама, но она находится позади, и я её не вижу, только слышу её приятный голос: « Ни чего не бойся, моя девочка, я рядом»…
Мои трудовые будни оказались трудней, чем я представляла.
Оказалось, что я не слышу, что говорит учитель, если он находится слева от меня, я не вижу, что написано на доске, всё расплывалось, да и к учебникам и тетрадям, теперь приходилось нагибаться почти вплотную, что бы видеть буквы. Хорошо, что раньше в школах были окулисты и мне не пришлось ни о чём просить маму. Доктор, проверив моё зрение, вручила мне назначение на очки, а папа сходил со мной в оптику и мы их приобрели. От физкультуры, труда и пения я была освобождена на целый год, но я нашла применение для свободного времени. Поскольку домой мне идти не хотелось, я с удовольствием занималась общественной работой, которой в школе, как правило, было полно, но все от неё под любым предлогом отказывались, но только не я. Я стала постоянным редактором классной газеты, в которой рисунки, стихи, статьи и фотографии – всё было моего авторства. Я стала пионервожатой второго «А» класса и с удовольствием устраивала для них различные конкурсы, готовила с ними концертные номера, к праздникам придумывала им костюмы и помогала с их изготовлением. Принимала активное участие при подготовке к парадам. Но всё же к вечеру приходилось идти домой и заниматься домашними заданиями, и самым сложным в этих заданиях были уроки музыки. Невзирая на то, что я могла какое-то время не петь, мне всё же приходилось играть, и довольно много. Но теперь каждый удар по клавишам был подобен электрическому импульсу, который от кончиков моих пальцев поднимался вверх и отдавался в мозгу, как удар по наковальне. Спустя минут двадцать после таких истязаний мне уже была нужна таблетка анальгина.
Время… Оно неудержимо шло вперёд, сокращая намеченный мною рубеж в десять лет. Уже подходило лето 1968 года, мои музыкальные навыки, полученные за три года, были вполне сносными, я могла на слух подобрать любую мелодию и руки мои уже вполне сливались с клавишами, на которые я теперь могла не смотреть во время игры, если мелодия была хорошо знакома. Но мои проблемы со здоровьем давали себя знать, и моя учительница видя мои мучения к концу занятий, в конце концов решилась поговорить с моей мамой. Она объяснила ей, что надежды на то, что я стану выдающейся пианисткой, нет, а для домашней игры моих познаний вполне хватает, поэтому она считает дальнейшие наши занятия нецелесообразными. Для мамы это заявление было подобно публичному унижению, она не решилась возразить учительнице, но тут же отыгралась после её ухода на папе, который возвращался со смены и входил в дом, как раз в тот момент, когда учительница покидала нас навсегда…
–Нет, ты только послушай, Володя, что мне учительница заявила! Видите ли, нет ей толку больше с Полиной заниматься! Тоже мне пианистка из погорелого театра! Ей деньги платят, а она носом воротит!
Не дождавшись никакой реакции от папы она переключилась на меня:
– Ну конечно, кто с такой невдалюкой заниматься станет! Сидит с такой рожей, что глядеть тошно. Хочет, что бы все поверили, что она больная, и пожалели её, прямо как артистка, всё представляется. Глаза б мои на неё не смотрели, вот ведь не ребёнок, а наказание Божье!
Мы с папой настолько привыкли к её отповедям, что стояли в полном молчании и ждали, когда ей надоест, и она, хлопнув дверью скроется в гостиной, что бы остаться наедине с очередным захватывающим романом. К тому времени я уже и сама прочла не мало книг из нашей домашней библиотеки. Дело было в том, что одна из приятельниц мамы работала в книжном магазине и любезно оповещала маму обо всех новинках. Мама же, как дама состоятельная и причислявшая себя к просвещённой интеллигенции, скупала всё. Таким образом, мы были обладателями довольно большой и хорошей библиотеки, благодаря хорошему вкусу маминой приятельницы. Моё вхождение в мир большой литературы начиналось с библиотеки приключений, но я уже начала снимать с полок книги, которые горячо обсуждались мамой со своими подругами. Естественно я их читала с особым внимание, прибегая к анализу человеческих отношений, это было всегда самым главным в моей жизни. Мне хотелось знать, какая должна быть модель поведения между людьми, что бы они могли себя чувствовать счастливыми, ибо я намеревалась стать именно такой. Анализировать поступки людей я начала, пожалуй, сразу после трагического познания о сиротстве в песочнице. Раннее осознание того, что слова зачастую расходятся с делом, что люди лгут себе в угоду, искажают факты, так например, всё плохое преуменьшая, а хорошее непомерно преувеличивая, а ещё часто играют на людях роль, которая им совершенно не свойственна… Всё это приводило меня в полное замешательство. Скорее всего, постоянным сравнительным анализом поведения личности, занимаются только дети, лишённые родительской любви, ибо знающие эту любовь блаженствуют под родным кровом, не ведая забот…
Больше всего из этих изъянов я, конечно же, наблюдала у себя дома, с этим у нас был сильный перебор. Невероятней всего было то, что мама, прочтя сотни книг, самых замечательных авторов, не вынесла из них для себя никакой пользы. Было такое впечатление, что она выхватывала из них, только эмоциональное любовное напряжение, но сам язык написания, манера поведения героев, стиль самой жизни, абсолютно не доходили до её сознания, тогда как я впитывала буквально всё.
Прошло ещё совсем не много времени, как маме наконец надоели концерты на дому. Она вообще не очень любила напрягаться, а тут по вечерам люди… их надо угощать, вести светские беседы… Совершенно кстати для меня произошло одно событие, которое и решило судьбу моего инструмента. В ту пору, в моду только что вошли шкафы для посуды с красивым названием «Хельга», и маме соседка уступала на него, очередь. Да это было настоящим везением, ибо в семидесятых годах советские граждане записывались в очередь на дефицитные товары и ждали их долгими месяцами, а тут такая невероятная удача для мамы и, конечно же, для меня…. Поскольку места в квартире было мало, то вопрос решился моментально в пользу шкафа для посуды. Вместо фортепиано в гостиной теперь красовалась « Хельга», и все были довольны.