12

Семь лет назад (219 год)

— Нет! Париж!

Как же я плакала! Как же больно мне было! Охранник Ревокарта держал меня сзади за руки, не позволяя приблизиться к Парижу, но я пыталась вырваться, а когда силы иссякли, упала на колени.

Сквозь слёзы я посмотрела на Ревокарта.

— Небеса, Таир…

Его имя. Я назвала имя мужчины, который убил мою любовь. Что я хотела сказать? Не знаю, но мне было так больно… Я смотрела на него с мольбой, в надежде, что, возможно, если я должным образом попрошу и поведу разговор в правильном русле, он вернёт всё назад, перечеркнёт прошлое.

Если бы он в тот момент спросил меня об отце — я бы всё рассказала. Но Ревокарт не задавал вопросов, лишь наблюдал, как я барахтаюсь в боли и отчаянии.

— Таир…

Он смотрел на меня не мигая.

— Таир! — закричала я.

Я не знала, что означает его пристальный взгляд. Но как же больно! Эту боль мне не забыть никогда!

— Ревокарт, за что?!

Мне было так горько, что если бы в тот момент у меня в руках был нож — возможно, я бы убила себя, только бы облегчить боль.

Послышался громкий шорох…

…Тритоны ворвались в здание, выбив входную дверь. Охрана Ревокарта, выставленная по периметру и внутри дома, была обездвижена, послышался звук ломающейся мебели.

Мой отец прибыл, чтобы спасти меня. Увы, он появился, когда его помощь уже была не нужна и тело мужчины, которого я так любила, лежало на ковре, а его кровь медленно впитывалась в светлый ворс.

И запах смерти! Впервые я почувствовала его именно в тот день…

Лютые взгляды моего отца и Ревокарта скрестились. Но мне было плевать. Освобождённая от тисков охранника, я подбежала к телу Парижа, пытаясь зажать смертельную рану руками. Я всё ещё верила, что смогу его спасти. Наивная!

— Париж! — билась я в истерике, не замечая никого вокруг. — Ну Париж, Париж!.. Ричард, помоги же мне!

Отец, разрывая зрительный контакт с Ревокартом, спешно подошёл ко мне и опустился рядом. Мне казалось, Ричард всесилен, и он может сделать что угодно, даже оживить мою любовь. Я протягивала к отцу руки, как к некому божеству, не замечая, что они были в крови умершего.

— Ричард, разве ты не видишь, что происходит?! Мы должны его спасти!

— Клара, милая, — он крепко прижал меня к себе. — Клара… он мёртв.

Ричард говорил тихо, медленно — видел, что я в состоянии помешательства.

Я усмехнулась, как последняя дурочка.

— Ричард, это не смешно… ну что ты такое говоришь? — я захохотала. — Ты что, не понимаешь, что Парижу нужно в больницу, и как можно скорее!

— Клара…

В тот момент я посмотрела на Ревокарта, который стоял на одном и том же месте, нерушимый, как скала. Никто его и пальцем не тронул, хоть его люди уже были обездвижены и лежали ничком, а он… он просто смотрел на меня, запачканную в крови, и на лице его не было ничего — ни сожаления, ни сочувствия. Пустота!

И вот тогда я поняла. Я переключила внимание на тело человека, лежащего совсем рядом, то самое тело, которое я так часто целовала, а затем — на Ревокарта с его холодным равнодушным взглядом.

И поняла! Наконец-то я поняла! Париж мёртв!

— Небеса! — закричала я, чувствуя, как боль подбирается к горлу, начинает душить изнутри.

Я резко отползла от мёртвого тела, зажимая рот руками. И кричала, и плакала.

Мне было плевать, что за всем этим наблюдает человек, повинный в смерти моей любви. В тот момент мне самой хотелось умереть.

Отец насильно меня обнял, пряча мою голову у себя на груди. Я ревела, как ненормальная, отказываясь до конца верить в произошедшее. Мне казалось, ещё есть шанс, что Парижа можно вернуть из мира мёртвых.

— Ты не должен встревать в это, — холодно сказал Ревокарт, наблюдая, как я обнимаю Ричарда и как он обнимает меня.

Отец поднялся сам и поднял меня. Он передал меня, еле живую от шока, в руки охранника, и лишь тогда приблизился к моему — своему! — врагу. Они поравнялись.

— Ревокарт, — произнёс Ричард голосом, от которого стыла кровь, — много лет ты твердишь о чистоте крови и о, твою ж мать, благородстве, а сам похищаешь женщин и насилуешь их… Ты посмел тронуть мою женщину!

Ревокарт бросил меткий взгляд в мою сторону.

— Ты не заявлял, что она — твоя.

— Я мог бы тебя убить. Ты знаешь об этом?

Ревокарт усмехнулся.

— Не мог. Ты помнишь о Вальном договоре. Знаешь, сколько голов полетит, если ты только задумаешься о подобной глупости?

Но у меня эти слова не укладывались в голове! О чём речь, если этот человек обесчестил меня, убил моего жениха и обещал мне ад?! Отец, не играй в правила! Убей!

Ревокарт в тот момент снова посмотрел на меня. Да, он прочёл эту мысль в моих глазах, но она лишь вызвала у подонка слабую улыбку.

Через несколько лет я пойму: смерть советника президента повлечёт за собой серьёзные сложности, затрагивающие каждую крысу не только в Эпирах — в Конгрес-Магерах! Люди, которым Ревокарт давал обещания, озвереют! Его сторонники начнут войну, ведь для них всё было привычно и за всё уплачено, а тут вдруг главный гарант уходит в мир иной.

Но тогда, в день трагедии, я ничего не понимала, горечь поглотила меня. Мне было дико, почему кто-то, кого я люблю, был жестоко убит, а виновник его смерти избежит наказания.

Париж… Его руки — мои руки, я ласкала его ладони, когда мне того хотелось. Его плечи… не так давно то были мои плечи, к которым я имела право прикасаться в любое время, и чувствовать его тепло, и позволять ему целовать меня в шею, и млеть от нежных прикосновений.

Он был моей обителью покоя в жестоком мире. Помимо матери и Ричарда, он был единственным человеком, который затронул моё сердце. И ушёл…

А виновник его смерти смел стоять в моём присутствии как ни в чём не бывало и позволять себе улыбки.

Я плакала, как… Как кто? Как я плакала? Из меня вырывали душу, мои слёзы были самыми горькими на планете. Казалось, человеческое тело неспособно вместить в себя столько боли. И главное, тогда я ещё не осознавала, что случилось: умерла моя первая настоящая любовь. Не потому, что я или он так захотели, а потому, что кто-то из нас двоих перестал существовать физически!

Хотелось приблизиться к Парижу, но я не смогла. Отец отдал короткий приказ, и меня, вырывающуюся из крепкого захвата охраны, вывели из дома. В слезах! В страхе! В ненависти!

— Убей его! — кричала я, сопротивляясь железным тискам Тритона. — Я хочу видеть смерть Таира Ревокарта! Убей!

У кареты я обернулась — убийца стоял у порога дома. Он видел мои слёзы, мою истерику и боль. Я не могла разглядеть его лица — на улице было слишком темно, но свет из дома чётко обрисовывал зловещую фигуру советника.

На всю жизнь мне запомнился тот момент, переломный, поделивший мою жизнь на две части! Ревокарт, стоящий у дома, в который я приехала по его глупому мановению. Приехала, не до конца осознавая, как сильна его ненависть и каковы последствия. Я вошла в этот дом одним человеком, а вышла — совершенно другим.

Я помню его взгляд, помню каждое движение. В тот момент я бы могла разломить ему череп голыми руками — у меня бы нашлись силы, — но охрана отца держала меня, не позволяя осуществить задуманное.

Ещё утром у меня было счастье — принимаемое за должное, сладкое, как медовые соты. У меня был мужчина, который хотел катать меня на лошадях до конца моей жизни.

А к концу дня я лишилась всего! Из-за него!

Я уезжала, будучи в полном опустошении, предчувствуя одиночество и холод. Из-за подонка, которому вздумалось поиграть. Потому что мог! Потому что захотел!

В последнее мгновение, почти вывихнув себе плечо, мне удалось вырваться их рук моего охранника — Тритона, — я рванула к Ревокарту и схватила его за воротник, пытаясь наклонить к себе. Его тело не поддавалось — оно было будто из стали.

Он взглянул на меня с высоты своего роста. Холодные глаза зверя!

— Ты заплатишь! — закричала я, чувствуя, как мои пальцы сжимаются всё сильнее и сильнее. — Я убью твою любовь, твою жизнь! Как только у тебя появится женщина, которую ты полюбишь, — я убью её, слышишь!?

Таир наблюдал за мной равнодушно, не пытаясь избавиться от моих тисков. Эта хладнокровность вызывала желание разбить его голову о дверной косяк и смотреть, как мерзкое тело истекает кровью.

Ко мне подбежал охранник Ревокарта. Он был в доме, люди отца его не тронули, лишь некоторое время подержали на прицеле. Тот попытался подступить ко мне, но Ревокарт кивнул, мол, не смей.

Подошёл отец, он молча отодрал мои руки от одежды советника и повёл за собой. Посадил в карету, и мы уехали.

Это был последний раз, когда я добровольно садилась в карету. Больше — никогда!..

А дальше наступили чёрные дни!

В моей голове воспоминания о том времени раскрашены безнадёжно чёрным цветом.

Чёрный! Чёрный! Чёрный! Время беспросветного мрака, когда солнце раздражает, а луна напоминает об умерших.

Ричард отвёз меня в свой дом. Я не разговаривала с ним — считала предателем. Его дочь изнасиловали, убили её будущего мужа, а он не поквитался с обидчиком. Почему!?

Я плакала, рвала волосы, ногтями раздирала ноги и кусала губы.

Не ела. Не могла уснуть. Не хотела оставаться одна, но и к людям не стремилась.

Двойственное чувство — бежать вперёд со скоростью ветра или попытаться сделать хотя бы один никчёмный шаг. А не получается! Потому что не хочешь или не можешь!

Горечь! Отчаяние! Ненависть! Лицо Парижа, матери, узкие улочки города Древесны, острые крыши столичных зданий.

Знала бы та маленькая художница, как много бед ей предстоит пережить!

Я покинула Мирную Академию. Документы не забирала — просто знала, что больше никогда не смогу переступить порог того заведения, где когда-то училась прилежная Агата Хромкла. Я без сожалений разорвала связь с друзьями, мы так больше никогда с ними и не увиделись. Но я была слишком опустошена, чтобы сожалеть. Только потеряв Парижа, я поняла, как много он для меня значил.

Казалось, вокруг меня разверзся ад.

Горечь! Горечь! Горечь!

Неделями я не выходила из своей комнаты. Бросалась на отца с одним и тем же вопросом: «Почему не отомстил?». Он молча сносил мои обиды, позволял бить его кулаками. Но он тоже устал, ведь его дочь превратилась в безумную, и винил он в этом себя.

Ту весну я помню как худшее время в своей жизни, она прошмыгнула мимо меня как один миг. Запомнился лишь тот факт, что утренние лучи, подобно острым стекляшкам, резали глаза, и мне каждый раз приходилось вставать с постели и закрывать шторы. А утром они опять были распахнуты, и снова я повторяла ненавистный ритуал: морщилась, вставала с постели, запахивала занавески, ложилась обратно, накрывалась одеялом с головой и засыпала. Спать я могла по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки.

А потом мой отец решил: у меня было достаточно времени, чтобы оплакать свои потери. Он зашёл ко мне в комнату и присел на кровать. Я в это время сидела у окна, дожидаясь, пока остынет мой чай. Рядом лежали нетронутые масляные краски, кисти и белоснежный холст. Некто очень наивный счёл, что я снова захочу рисовать. Не захочу!

— Так не может продолжаться вечно, Клара.

Я усмехнулась, почувствовав, как треснула рана на губах и кровь тоненьким ручейком начала стекать в рот.

— Может. Мне хорошо.

— Я знаю, что это не так. У тебя нет цели, но, думаю, пора тебе с этим помочь.

— Думаешь, это в твоих силах?

— Посмотрим. По-твоему, почему я не убил Ревокарта?

Мне захотелось его ударить.

— Потому что интересы бизнеса для тебя важнее, чем собственная дочь. Тритоны — вот твоя настоящая любовь.

— Нет, Клара! — горячо возразил Ричард. — Если бы я убил его, в Эпирах бы начался передел территорий, а на нас с тобой устроили бы настоящую травлю. Нельзя остаться безнаказанным, если убиваешь наследника Ревокартов, который сам по себе достиг слишком многого. Думаешь, он не предупредил своих людей, куда поехал? Думаешь, никто не знал о его настоящей цели? Знали!

— К чему ты мне это говоришь? — спросила я, продолжая смотреть в окно.

Ричард поднялся и подошёл ко мне.

— Есть другой способ. Его можно убивать медленно, понемногу ослабляя те нити, за которые он дёргает.

Наши взгляды скрестились.

— Поясни.

— Ты многого не понимаешь…

— И всё же…

— Его власть, — мой отец вздохнул, — держится на определённых людях. На авторитете. Уничтожить авторитет, перекрыть поддержку, которую Ревокарт получает в сенате, — и он станет всего лишь богатым наследником без рычагов давления. А таких, Клара, — Ричард усмехнулся, — убивать значительно легче, никакие стены не помогут.

Он прикоснулся к моей руке, но я сразу её отдёрнула.

— Его прочат в наследники президента, — прошептала я и уставилась на Ричарда, изучая его реакцию.

— Это можно исправить.

— Как?

— Устранить и президента Эммериха, и Ревокарта.

— Не слишком ли амбициозно, отец? — я не смогла сдержать злую саркастичную улыбку.

— Всё возможно. У президента слишком много проблем, которые он не способен решить. Восточная Амария требует автономии, Пангея возвращает себе былую мощь. Внутри страны появились монополисты, с которыми приходится считаться.

— Такие, как ты?

— Да, в первую очередь такие, как я.

— Ну, и?

— Клара… Ты никогда не думала о том, что за всё, что он тебе сделал, смерть — слишком мягкое наказание. Разрушь его жизнь, и лишь тогда будешь отомщена!

— И что же, ты мне в этом поможешь? — теперь вид за окном интересовал меня намного меньше, чем ответы Ричарда.

— Я знаю, как это сделать. Но для этого мне нужна помощь единственного человека, которому я могу доверять безоговорочно, — твоя.

— Какая с меня польза? Я только и умею, что рисовать.

— Может, пора, наконец, это исправить?

Меня удивил тон отца — холодный, жёсткий.

— Раньше ты говорил другое: «следуй за мечтой», «занимайся тем, что нравится».

— Раньше ты не загоняла себя в могилу, — пауза. — Кроме того, я и сейчас советую тебе следовать за мечтой. Но ведь мечта-то изменилась, не так ли, Клара? Подумай о моих словах, дочка.

И я начала думать.

Вскоре после нашего разговора, впервые за четыре месяца, я начала совершать длительные прогулки вдоль имения. С некоторым удивлением заметила, что наступило лето, а в саду расцвели капризные розы. Прошло два с половиной года с того дня, как я впервые оказалась в этом доме, но только сейчас я впервые заметила, что, помимо имения, у Ричарда есть ещё и сад, и он прекрасен.

Во мне снова появилась потребность находиться вне четырёх стен, в которые я сама же себя и заточила. Казалось, природа возвращает мне потерянную энергию, ту самую, о которой рассказывал в своих учениях философ Ли Бергот. Так что я садилась в старой беседке и просто смотрела на то, как колышется трава, слушала пение птиц и… размышляла.

Я чувствовала, как внутри меня вырастает некая стена: новая, крепкая, непробиваемая. Именно в те дни внутри моего тела увядала и задыхалась наивная девчушка-художница, и её место готовилась занять другая Клара, та, о существовании которой я подозревала много лет.

Но мои планы были нарушены другой неожиданной новостью, отрицать которую я уже не могла.

Я поняла, что беременна. Четыре месяца я была так поглощена своим горем, что не замечала происходящих со мной перемен. А когда заметила — было слишком поздно.

Два дня я ходила ни живая ни мёртвая, обдумывая, не желая верить в вероятность того, что отец моего ребёнка — тот, кого я ненавижу всем сердцем. А потом я поделилась своими подозрениями с Ричардом, и он, как по мановению палочки, в течение часа нашёл врача. Тот подтвердил мои худшие подозрения: беременность, и аборт делать уже поздно.

В момент, когда я услышала вердикт, мне показалось, что легче спрыгнуть со скалы, чем перенести всё то, что свалилось на мои плечи. Видимо, отец прочитал эту мысль на моём лице, так как подошёл ко мне (попутно кивком отослав врача из комнаты) и заглянул в глаза.

— Это не конец света, Клара! — сказал он, удерживая меня за плечи. — Ребёнок — это не помеха, ты мне веришь?

— Нет, — я всхлипнула. — Я хочу убить Ревокарта, а не рожать от него ублюдков.

— Ты уверена, что это его ребёнок?

— Да, — ответила я мгновенно. — Я ведь три недели у тебя жила, когда пряталась от Ревокарта. Мы с Парижем всё это время не виделись и не спали вместе. По срокам отцом он быть никак не может, — и завыла от скрутившего меня спазма.

— Значит, Ревокарт? — уточнил он.

— Значит, Ревокарт, — констатировала я, усердно борясь с головокружением.

Беременность далась мне нелегко. Неприятно рассказывать о боли и слезах, пережитых в те дни. Всё это так сложно, так расплывчато. Мне начало казаться, что если смерть Парижа я ещё могла как-то пережить, то второе бедствие — никак!

И были крики, истерики, ненависть к Ревокарту росла день за днём. На несколько месяцев меня увезли из Эпир в Приморье, что недалеко от острова Морских Лавин. Отец, перепоручив дела своим помощникам, поехал со мной. Время от времени он отбывал в столицу, но старался возвращаться ко мне как можно чаще.

То были хрупкие дни, когда моя любовь к Ричарду в который раз претерпела изменений и перешла на новый уровень. Отец был моим единственным защитником, без которого мысли о смерти, наверное, стали бы намного более… реальными. Ричард молча сносил капризы, всегда был рядом, чтобы облегчить истерику, отвлекал меня поучительными историями и, казалось, ни секунды не сомневался — я справлюсь.

У меня появился груз. Его носят на плечах многие люди, он отягощает движения и влияет на сознание. Он делает глаза мудрее и старит тело.

В положенный срок я родила сына. Но смотреть в его сторону не могла — тяжесть от осознания того, что он является лишним напоминанием обо всех бедах, которые со мной случились, не давал этого сделать.

Тяжёлое время, очень тяжёлое…

Я вернулась в Эпиры через год — повзрослевшая, обозлённая, утратившая социальные барьеры. В моей голове произошёл сбой — я уже не видела ничего плохого ни в смерти, ни в убийстве, ни в насилии.

Разговор с отцом (полузабытый, годичной давности) намертво врезался в мою память: нельзя убивать советника быстро, нужно сломать ту систему, в которой он существует. Так что моя цель обрела очертания — я дала себе слово уничтожить Таира Ревокарта. И с уверенностью заявила об этом отцу. Он кивнул, мол, понимаю. Он был умён и хитёр, мой отец.

— Ты хочешь влиться?

— Я хочу работать с Тритонами!

— В каком направлении, Клара? Шахты, строительство?

Я задумалась.

— Пока не знаю…

— Тогда тебе нужно понять это как можно быстрее… Дармоедства я даже от дочери не потреплю, — и усмехнулся.

Мне предстояло многому научиться. Тритоны — группировка Ричарда, состоящая из разных людей, а на верхушке, что логично, были самые жёсткие, умные и хитрые. Именно с ними мне предстояло вести дела. Я училась.

На первых порах отец часто меня ругал, к счастью, не на виду у людей. Он утверждал, что я мало знаю, мало работаю и не до конца понимаю, как функционирует система Тритонов. По десять часов в сутки я проводила в главном офисе «Тритон-Конгрес», где мне, по приказу отца, давали самые глупые задания, например, позвонить поставщикам или переписать документ. Помню, как злилась на отца за его решения, но теперь, спустя годы, понимаю: если бы он был более мягок со мной и выделял среди остальных работников, я бы никогда не научилась принимать решения самостоятельно, ведь подсознательно знала бы — в случае чего он поможет.

Отец — умный наставник, он учил меня разбираться во всём с самых основ, подсовывал учебники по физике, алгебре, садоводству, биологии, архитектуре. В физике я освоила лишь азы, а вот биология и архитектура оказались мне по зубам. Особенно архитектура, ведь по сути своей она была близка к рисованию, там тоже требовалось пространственное мышление.

Первое серьёзное задание мне поручили, когда я уже полгода проработала секретарём Тритона среднего звена в главном офисе и мне начали доверять выполнение более сложных задач.

Утром Ричард предупредил меня, что в шесть часов у него планируется совещание. В тот день у меня был выходной, и я от нечего делать решила заглянуть и посмотреть, кто именно пришёл к нему на встречу.

Отец стоял у длинного стола и, вместе с шестью мужчинами, которых я знала поимённо, обсуждал следующее дело Тритонов. На столе лежала карта, которую время от времени подсовывал к себе поближе то один, то другой мужчина. Шелест скользящей бумаги служил фоном для всего разговора.

Меня никто не заметил. Я замерла у порога незапертой двери, с любопытством ожидая продолжения спора. Почему я так делала? Потому что мои инстинкты требовали: замри и будь внимательна!

— Она не подходит на эту роль, — вещал Бен, отвечавший за порядки в районе Колосов. — И ладно бы дело было во внешнем виде, это как раз можно исправить. Манеры не те!

— Кадифа — наш единственный вариант, — отвечал Ричард. — Или хочешь Данеизу туда отправить?

— Так лучше уж Дейдру!

Послышались смешки.

— Давай наймём…

— Да ни одна из этих дрожащих за свою репутацию матрон не согласится на такое нарушение этикета, — возразил мой отец. — Его нужно соблазнять, за собой увлечь на виду у всех. И манеры… этому за неделю не научишь.

— Но у нас же есть такие…

— «Таких» он знает наизусть! А нам нужно новое лицо!

— Закажем из других провинций!

— Времени мало!

Я не стала выпрыгивать из своего укрытия с криками «Я вам подхожу» — это было бы неправильно и негативно отразилось на репутации моего отца. Зато вечером, когда мы с Ричардом остались в доме одни (не считая охраны и слуг, но те умели быть незаметными), я вошла в гостиную, где он, сидя у камина, пил вино, и сказала сходу:

— Возьмите на дело меня.

Он обернулся. Окинул меня внимательным оценивающим взглядом, будто увидел впервые, и приказал:

— Садись.

Это был именно приказ, я умела различать интонации. Я села в пустующее рядом кресло и приняла из рук отца протянутый бокал вина.

— Вижу, ты определилась, как будешь спасать себя.

— Да, определилась. И прошу, не отговаривай меня.

Ричард усмехнулся огню камина.

— Даже не думал. Клара, я прекрасно помню, каково это — быть на дне, выть от отчаяния и скучать по родным людям.

— Твоя семья, по крайней мере, была жива, — прошептала я.

— Да, но моя жена вышла замуж за глупого ключника, чтобы спастись от долгов, в которые я же её и загнал своей мнимой смертью, и от преследований толпы, сгоняющей на ней всю злость. Думаешь, мне было легче, чем тебе?

И мы помолчали, каждый признавая правоту другого.

— А ты не думала, — спросил Ричард спустя время, — рассказать Ревокарту правду?

— Отец, ты слишком много выпил, — отрезала я, стараясь не выдать разбушевавшееся внутри меня волнение.

— Прости старика, но мне показалось… впрочем, неважно.

— Что неважно? Говори!

— Клара…

— Да не тяни!

— После случая в Мирнах Ревокарт хотел тебя вернуть. Пытался купить тебя у меня в обмен на невмешательство государства в некоторые сделки.

— С чего бы ему это делать?

— Это не ко мне вопрос, Клара. Тебе лучше знать.

— Ну а ты что?

— Дурочка, — ответил отец незлобно. — Как ты думаешь, а что я?

Я задумалась. Услышанная новость не на шутку меня взбудоражила, но мне не хотелось, чтобы отец это заметил. Хватит с него истерик и срывов! Да и настроение у меня было другое. Вернувшись в Эпиры, я жаждала крови, и даже знала, чьей именно.

— Жестокость, которую он совершил, должна быть наказана. Хочу нож ему прямо в сердце всадить и смотреть, как он кровью истекает…

— Милая Клара, все мы жестоки, — парировал отец, восприняв мои слова как подростковую инфантильность, и не более. — В наше ремесло другие не попадают. Знала бы ты, сколько проступков на моей совести… О, ты бы и мне захотела нож в сердце всадить.

— «Наше ремесло»? Значит ли это, что ты готов начать моё внедрение в благородные ряды Тритонов? — спросила я с издёвкой, хоть на самом деле мне было совершенно не смешно.

Ричард вздохнул и допил вино.

— Увы, ты моя дочь, видимо, другого пути тебе не дано, — он умолк. — Хоть какое-то время мне очень хотелось верить, что ты закончишь обучение, выйдешь замуж и заведёшь детей. И никогда не узнаешь, какой подонок твой отец.

Я хмыкнула.

— Я и так знаю, какой ты подонок. Забыл? Я полгода работаю в «Тритон-Конгрес». Думаешь, не вижу, какие сделки проходят через мои руки?

На это Ричард лишь слегка усмехнулся, продолжая всматриваться в огонь.

— Даже не представляешь, Клара, даже не представляешь…