Глава 10

— АЛИСА —

Слова сорвались с моих губ прежде, чем ум успел их остановить.

Гордость, ярость, отчаянная попытка отвоевать хоть крупицу контроля над ситуацией.

— Иди… на хер… –выдавила из себя, задыхаясь от его поцелуя, его тяжести, от пьянящего запаха его кожи.

Адам замер.

Сначала в его глазах читалось лишь недоумение, будто он не расслышал.

Потом, как грозовая туча, накатила ярость.

Мгновенная, ослепляющая.

Я почувствовала, как его тело напряглось.

— Что ты сказала? – его голос прозвучал тихо, но в нём сквозил такой ледяной гнев, что по коже побежали мурашки.

Он приблизился, всё ещё прижимая меня к кровати, и его лицо оказалось в сантиметре от моего.

Его дыхание обжигало губы.

— Ты думаешь, твоя гордыня имеет значение? – прошипел он, и каждое слово было будто отточенным клинком. – Ты, как горный ручей, что яростно бьётся о скалы, считая их своими врагами. Но скалы не враги, Алиса. Они просто вечные стражи. И однажды ручей стихает, принимая их могущество, и начинает течь согласно их воле. Так и ты. Ты будешь течь согласно моей воле.

Его рука, большая и шершавая, скользнула к моему горлу.

Пальцы сомкнулись вокруг шеи не больно, но с такой неумолимой силой, с такой абсолютной властью, что дыхание перехватило.

Он не давил, но я чувствовала каждую шероховатость на его коже. Он мог. Сейчас, в этот миг, он мог всё прекратить, всего лишь сильнее сжав моё горло.

И от этого осознания по телу разлился странный, запретный ужас, смешанный с пьянящим возбуждением.

— Ты будешь… по мне… пускать слюни… – с трудом выдохнула я, глотая воздух. – Но, ни за что… не покорюсь…

Его глаза вспыхнули.

И вместо ответа он снова приник к моим губам.

На этот раз его поцелуй был не просто захватом.

Это было наказание и обещание.

Голод и ярость.

Его язык снова вторгся в мой рот, властный, неумолимый, заставляя отвечать, требуя полной капитуляции.

Я пыталась сопротивляться, но моё тело предавало меня, отвечая ему той же дикой жаждой.

В ушах стоял гул, мир сузился до его вкуса, его запаха, его тяжести на мне.

Он оторвался так же внезапно, как и начал.

Его дыхание было прерывистым.

Моя грудь вздымалась, губы горели.

— Сегодня можешь спокойно спать, –его голос прозвучал низко и хрипло.

Он разжал пальцы на моей шее, и по коже побежали мурашки, будто от прикосновения льда.

— А завтра мы с тобой прогуляемся.

Он поднялся с кровати с той же звериной грацией, поправил распахнутый халат и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Я лежала, не в силах пошевелиться, вся дрожа, как в лихорадке.

В комнате пахло им. И опасностью.

По щеке скатилась предательская слеза. Слеза ярости, унижения и… чего-то ещё. Чего-то тёмного и желанного.

— Чёрт побери… –прошептала я в тишину, касаясь пальцами припухших губ. – И что это было?

Самая большая опасность заключалась в том, что часть меня уже не хотела сопротивляться.

Чёрт. Чёрт. Чёрт!

* * *

Утро.

Я чувствовала себя так, будто по мне прошёлся горный оползень.

Всю ночь, всю эту бесконечную, проклятую ночь я ворочалась в постели, а его губы, его руки, его голос преследовали меня в темноте.

Он возбудил меня до дрожи, до потери пульса, до того, что между ног всё ещё горело, а потом… ушёл.

Оставил одну. С этим диким, неутоленным желанием и жгучим стыдом.

Чёрт возьми, уж лучше бы он взял меня! Грубо, без нежностей, подтвердив свои варварские замашки.

Это было бы проще.

Это было бы честно.

Но нет, он предпочёл поиграть со мной, как кот с мышкой, оставив горечь унижения и странную, тянущую пустоту.

Я умылась ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки его прикосновений, которые терзали меня до самого утра.

Потом обдала тело почти кипятком, пока кожа не покраснела.

Но ничего не помогало.

Его запах, приторный и пьянящий, казалось, въелся в меня.

Когда я вернулась в комнату, закутанная в банное полотенце, там уже была старуха.

Вся в чёрном, с лицом, напоминающим сморщенное сгнившее яблоко.

Её глаза, маленькие и злые, с ненавистью скользнули по мне.

Не говоря ни слова, она швырнула прямо в меня ворох одежды.

Тяжёлые вещи грубо ударили по груди и упали на пол.

— Живо одевайся и пошли! – рявкнула она, и её голос прозвучал как скрежет камней. – Хозяин ждёт тебя через десять минут!

Гордость, злость и усталость вскипели во мне единым протестом.

— Никуда я не пойду, – отрезала я, поднимая подбородок.

Пусть попытается тащить меня силой.

Старуха мерзко рассмеялась, трясясь всем телом.

Она что-то быстро и злобно проворчала на своём языке, а потом заговорила русском, и её слова впились в меня, как ледяные иглы:

— Это позабавит наших мужчин. Хозяин возьмёт тебя за волосы и в чём ты есть, вытащит из дому. Хочешь? Все будут смотреть на тебя.

Я посмотрела ей прямо в глаза и… поверила.

Без тени сомнения.

Этот дикарь был на такое способен.

Он мог вытащить меня полуголую на улицу, на потеху своей свите, чтобы окончательно сломить и унизить.

Стиснув зубы, я наклонилась и подняла одежду.

Широкие штаны из плотной шерсти с кожаным ремнём.

Длинная, тёплая туника.

Полушубок из грубой овчины, прошитый толстыми нитками.

Шапка-папаха.

Шерстяные носки и высокие сапоги из недублёной кожи.

Всё чёрное, кроме шапки и полушубка, последние были грязно-белого, сероватого оттенка.

И от всей этой одежды шёл стойкий, резкий запах овцы, дыма и чужого быта.

Это был не просто наряд.

Это была ещё одна форма плена.

Одежда, которая кричала: «Ты здесь чужая. Ты принадлежишь ему. И ты будешь носить то, что я даю».

— Вон, – прошипела я старухе. – Я оденусь.

Она усмехнулась ещё раз, поняв, что победила, и вышла, оставив меня наедине с этим грубым тряпьем.

Я с ненавистью натягивала штаны, застегивала тунику.

Ткань была колючей, сапоги очень жёсткими, но, к удивлению, удобными.

А когда я накинула полушубок, то невольно оценила его тепло.

Когда надела папаху, то поняла, что она идеально скрывает мои светлые волосы и придаёт лицу загадочное выражение.

Я посмотрела на своё отражение.

Я выглядела как одна из них. Как горянка. Как его женщина.

Чёрт. Он меня бесит.

* * *

Утренний воздух ударил по лицу, холодный, острый, но очень хорошо пахнущий.

Я моргнула, на миг ослеплённая ярким солнцем, и увидела его.

Адам стоял на крыльце, окружённый своими людьми.

Он был одет в чёрные штаны, высокие сапоги и черкеску, тёмную, строгую, с газырями на груди.

В этом наряде он казался ещё более диким и неприступным, словно сошедшим со страниц древних легенд.

Мужчины негромко обсуждали что-то на своём языке, но замолчали, как только я появилась.

Их взгляды, тяжёлые, оценивающие, устремились на меня.

Я вздёрнула подбородок, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

Адам устремил на меня свой тяжёлый взгляд.

Его глаза заскользили по мне в новом одеянии, и в их глубине мелькнуло нечто, похожее на удовлетворение.

— Иди за мной, – бросил он небрежно и, не дожидаясь ответа, направился куда-то за дом.

Что оставалось?

Я послушалась.

Мы прошли к длинному низкому зданию, откуда доносилось ржание и запах сена.

Конюшня.

Конюх, коренастый, но крепкий мужчина с добрыми глазами, держал под уздцы двух лошадей.

Одна была огромным вороным жеребцом с диким взглядом и нервно подрагивающими ноздрями.

Настоящее воплощение своего хозяина, мощное, непокорное и опасное.

Вторым был стройный серый конь со спокойным, умным взглядом.

— Сумки собрали? – резко спросил Адам у подбежавшего мальчишки.

— Да, всё как просили.

— Хорошо.

Он повернулся ко мне, заметив моё хмурое выражение.

— Этот серый для тебя. Зовут Бечкан. Он спокойный и терпеливый.

О чёрном коне он ничего не сказал.

Видимо, это и так было очевидно.

Я сложила руки на груди, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Конная прогулка? Может, лучше на машине? – прозвучало это капризнее, чем я хотела.

— В горы на машине не проехать, – отрезал он, и в его голосе зазвучало нетерпение. – Не капризничай, Алиса. Садись и поехали.

— Я не умею, – сказала я, глядя на огромных животных с затаённым страхом.

Адам рассмеялся и покачал головой.

— Не ври, Алиса. Ты посещала конный клуб.

Меня будто окатили ледяной водой.

«Он что, собрал на меня досье?!» – пронеслось в голове с возмущением.

— Посещала, это так, – ответила с раздражением, чувствуя, как краснею. – Брала пару уроков. Но поняла, что кони – это не моё. Я в основном приезжала, чтобы просто покормить их яблоками. Я не научилась ездить верхом.

Адам одним лёгким движением запрыгнул в седло своего вороного исполина.

Жеребец беспокойно переступил с ноги на ногу, но мощные бёдра всадника мгновенно успокоили его.

— Значит, научишься сейчас, – заявил Адам, и в его глазах читался вызов.

Он кивнул конюху.

— Помоги ей сесть.

Конюх подвёл ко мне Бечкана.

Конь действительно оказался смирным и лишь мягко ткнулся мордой в мою ладонь, словно приветствуя.

Но от одной мысли о том, чтобы залезть на него, у меня подкосились ноги.

— Я… я не могу, – прошептала я, глядя на высокое седло.

— Можешь, – раздался рядом низкий голос.

Я вздрогнула.

Адам, не слезая с коня, подъехал вплотную.

— Неужели ты боишься? – спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. – Это хороший страх, Алиса. Он держит в тонусе. Но он не должен управлять тобой. Подчини его. Как я подчиняю тебя.

Его слова обожгли сильнее, чем утренний, морозный воздух.

Подчиняет меня?

Сссука.

Я сглотнула, взялась за луку седла и, с помощью конюха, неуклюже закинула ногу.

Через мгновение я сидела на Бечкане, дрожащими руками вцепившись в седло.

Высота оказалась головокружительной.

Адам окинул меня насмешливым взглядом.

— Хорошо, теперь послушай, как он дышит. Он чувствует твой страх. Успокойся, и он успокоится.

Я попыталась сделать глубокий вдох.

Адам тем временем взял повод Бечкана и тронул своего коня в сторону горной тропы.

— Поехали, – бросил он через плечо. – И не бойся ничего. Я рядом.

Его слова, должно быть, должны были утешить.

Но они лишь заставили меня скрипнуть зубами.

Рядом.

Да, именно тот факт, что он был рядом, заставлял сердце бешено колотиться не только от страха высоты, но и от чего-то другого, более тревожного.

Его присутствие было как гроза над головой, явление одновременно угрожающее и величественное.

Мы быстро выехали на узкую тропу, вьющуюся по склону.

Вороной конь Адама нервно бил копытом, из ноздрей его вырывались клубы пара.

Он всей своей мощной натурой рвался вперёд, мечтая сорваться в галоп, но железная рука хозяина сдерживала его, заставляя плестись в ногу с моим спокойным Бечканом.

Казалось, сама природа здесь бунтовала против ограничений, и Адам был той силой, что усмиряла этот бунт.

Страх сжал мне горло, когда тропа пошла круто вверх, становясь всё уже и круче.

С одной стороны отвесная скала, с другой – пропасть, уходящая в туманную бездну.

Я вцепилась в луку седла, чувствуя, как подо мной ходуном ходят мускулы моего коня.

Каждый шаг отдавался в моём теле напряжением.

Я боялась пошелохнуться, боялась сделать лишний вздох, боялась, что конь оступится…

И тогда я оторвала взгляд от тропы и подняла голову.

И замерла.

Страх отступил, сменившись благоговейным трепетом.

Я думала, что видела красоту из окна своей комнаты.

Но, то был лишь набросок, эскиз. Теперь же я оказалась внутри самой картины.

Величественные пики, одетые в шапки вечных снегов, пронзали бирюзовое небо.

Склоны были одеты в буйные шапки хвойных лесов, а ниже, в долинах, змеились серебристые ленты рек.

Воздух был настолько чист и прозрачен, что казалось, можно дотронуться до гор на противоположной стороне ущелья.

Пахло хвоей, влажным камнем и свободой. Настоящей, дикой, не знающей ограничений свободой.

И я поняла, куда мы направляемся.

Туда, где скала образовывала узкий карниз, нависающий над бездной.

Туда, где мир обрывался, уступая место бесконечности.

Адам обернулся, поймав мой взгляд. Его лицо, обычно суровое, смягчилось.

— Нравится? – спросил он, и в его голосе прозвучала странная нота, не гордости владельца, а почти… нежности.

Я не ответила.

Просто не могла.

Просто смотрела, чувствуя, как что-то внутри меня переворачивается.

Эта красота была его миром. Суровым, опасным, но бесконечно прекрасным.

И Адам, как и эти горы, был её неотъемлемой частью.

Мы подъехали к самому краю.

Адам легко спрыгнул с седла и подошёл ко мне.

— Слезай, – приказал он, но в его тоне не было привычной резкости.

Он протянул руку, чтобы помочь мне.

Я колебалась, глядя в пропасть, которая начиналась буквально в метре от копыт моего коня.

— Я не укушу, – усмехнулся он, и в его глазах заплясали чёртики. – По крайней мере, не сейчас.

И, к своему удивлению, я вложила свою дрожащую руку в его сильную, надёжную ладонь.

— Я привёз тебя сюда, чтобы мы позавтракали, – произнёс с мягкой улыбкой. – А потом я покажу тебе самые красивые места.

У меня на языке уже вертелась колкость, едкая и отточенная, что-то вроде: «Я предпочла бы одиночество в своей клетке твоему обществу».

Чисто из вредности, чтобы омрачить его довольный вид.

Но слова застряли в горле.

Возможно, виной тому был вид бескрайних синих далей, распростёртых у наших ног.

Или осознание того, что любая попытка испортить ему настроение здесь, на вершине мира, будет выглядеть жалко и по-детски.

Я промолчала, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Адам с ловкостью снял с седла две большие кожаные сумки.

Он расстелил на каменном уступе мягкое шерстяное покрывало с ярким орнаментом и бросил на него одну-единственную подушку, явно предназначенную для меня.

Сам он устроился на голом камне, не обращая на неудобства ни малейшего внимания.

Из второй сумки он начал доставать еду, и это было похоже на магический ритуал.

Появился круглый хлеб, явно ещё тёплый, источающий душистый аромат.

Потом он достал сыр, брынзу и свежую зелень. Следом вяленую баранину, нарезанную тонкими ломтиками, плотную и ароматную.

Показалась из сумки небольшая баночка с мёдом, тёмным, почти чёрным, с вязкими янтарными струйками и тонким терпким запахом.

Открыл другую банку, в ней были маринованные дикие груши.

И, наконец, он достал термос, из которого Адам налил в две металлические чашки горячий ароматный чай, спасительный в утренней свежести.

Достал две деревянные подставки-тарелки.

Это был не просто завтрак.

Это было пиршество.

Воздух наполнился соблазнительными запахами, смешавшись с запахом хвои и камня.

Он разломил хлеб на несколько частей. Положил на тарелку хлеб, сыр, баранину, зелень. Поставил на дерево чашку с чаем и всё это протянул мне.

У меня предательски заурчало в животе, и я с ненавистью осознала, что никогда в жизни не испытывала такого зверского голода.

Его пальцы на мгновение коснулись моих, и по руке пробежали мурашки.

— Ешь, – сказал он просто, и в этом слове не было приказа, а было… приглашение.

Приглашение разделить с ним не просто пищу, но и этот момент. Этот вид. Это молчаливое перемирие между нами.

И самое ужасное было в том, что часть меня, та самая, что кричала о свободе и планировала месть ему за похищение, вдруг захотела принять это приглашение.

Просто сесть, есть этот теплый хлеб с душистым сыром, пить этот чай и смотреть, как солнце поднимается над горами.

Я взяла чашку и сделала глоток.

И впервые почувствовала не ярость и не страх, а нечто иное.

Опасное и тревожное чувство, которое могло оказаться куда страшнее любого гнева.

Чувство, что в этой дикой, суровой красоте и в этом молчаливом, могущественном мужчине есть что-то, что цепляет за душу…