Глава 27

Их называли монстрами.

Беспощадными чудовищами, живущими на границе тёмной влажной сельвы и сухой колючей саванны. Приманивающими, оглушающими, опьяняющими, высасывающими силу, протыкающими плоть своими щупальцами и сжирающими заживо. О них ходили легенды, их боялись, ими пугали — маленьких южноамериканских детей и достопочтенную публику Старого Света. Их называли монстрами.

Пока один храбрый путешественник не рискнул отправиться в Мату-Гросу, чтобы, отбросив предрассудки, попытаться их найти и приручить. И узнал, что они действительно приманивают, но не наркотическими ядами в тонком аромате своих цветов, а тенью причудливых метровых листьев в форме рваного, раненого сердца. Они не высасывают силу, а даруют её, питая путников сладкой мякотью своих плодов. У них нет щупалец, только тянущиеся к свету, к людям, к миру воздушные корни, которые обнимают, обвивают и крепко к себе прижимают, чтобы не убить, но стать последними объятиями для ослабевшего, умирающего от жажды животного или истекающего кровью солдата на губительном фронте Чакской войны. Они спасают, и на краях их огромных листьев выступают капли клейкого сока — их слёзы.

Их называли монстрами, считая убийцами и людоедами, а они всё это время ждали, пока кто-то найдёт их в дождевых лесах Амазонии и поймёт, что монстера — это не только чудовище, но и чудо.

Мы возвращаемся в город утром десятого января — в последний день новогодних каникул. В моей квартире пусто и тихо, лишь внезапно потревоженные пылинки кружат в острых лучах солнечного света. Я бездумно следую привычному алгоритму: поставить телефон на зарядку, наполнить Германа горячим кофе, полить цветы, минут двадцать потоптаться под тёплым душем, смывая былое, тяжёлое, неисправимое. А потом влезаю в кигуруми, возвращаюсь в гостиную и замираю рядом с кадкой с монстерой.

Однажды, много месяцев назад, будучи в торговом кураже, я продала её. Но на следующий день со мной связалась покупательница и сообщила, что передумала, поскольку начиталась в интернете статей про монструозную сущность этой лианы, энергетический вампиризм и обязательную смерть владельца от асфиксии. Тогда я подумала, что нет никакого смысла убеждать взрослого человека, что всё это голословность, суеверия и прочий обскурантизм, поэтому вернула деньги, убрала фотографии своего домашнего чудовища с сайта и решила оставить его себе навсегда. И теперь понимаю, что была права.

Потому что это моя монстера — пугающая одних и спасающая других. Сложная, запутанная, нелогичная, чудовищная и чудесная. И сейчас, когда я касаюсь рукой плотных стеблей, пропускаю пальцы в прорези на крупных сердцевидных листьях, я чувствую, что пришло время принять монстеру в себе. Принять себя. И пойти к человеку, который, кажется, принял меня раньше, чем я сама это сделала.

Который не сражался с монстрами вместо меня или ради меня, а захотел остаться со мной, когда оказалось, что монстр — это я.

Одна минута. Столько времени мне требуется, чтобы сменить кигуруми на джинсы и худи, попытаться немного просушить волосы феном, схватить пуховик и выскочить за дверь. А затем бежать по обледеневшим дворовым тропинкам, щурясь от яркого солнца, случайно угодить ногой в сугроб, чувствуя засыпавшийся в ботинок снег, рваться к цели, очень смутно представляя дорогу, но рваться, всё равно рваться и, вздрогнув, остановиться, когда рядом тормозит белая «ауди».

— Привет, соседка! — опустив стекло, весело улыбается мне Даня. — Куда летишь?

С пассажирского сиденья машет рукой Регина, и я тоже вскидываю ладошку, пытаясь сообразить, куда конкретно я всё-таки лечу.

— В город, — отвечаю.

— Садись, подвезём, — приглашающе кивает Даня, но я почему-то по-прежнему стою на месте и отчаянно туплю, поэтому он добавляет: — Садись быстрей, пожалуйста, а то создавать пробку в арке не самое расслабляющее занятие.

И в подтверждение его слов стоящая позади машина сигналит, я снова вздрагиваю и поспешно забираюсь на заднее сиденье.

Оказывается, Даня умеет вообще не затыкаться, вот вообще, серьёзно. Следующие пятнадцать минут, пока мы лавируем между редкими постпраздничными автомобилями, он рассказывает, что в этом году они решили остаться на новогодних каникулах дома, даже на дачу ни разу не сгоняли, зато много гуляли по нарядному городу, играли в настолки, выпили ведро глинтвейна и посмотрели сто частей «Гарри Поттера». А ещё поспорили, кто сможет назвать все субъекты Российской Федерации в алфавитном порядке с наименьшим количеством ошибок, и поспорили, кстати, на… Но я так и не узнаю, на что именно, потому что Регина начинает громко смеяться и размахивать руками с криком «Силенцио!»[22], а Даня улыбается так довольно, как объевшийся сметаной кот.

Мы высаживаем Регину около мебельного центра, и она напоминает мне, что всё ещё надеется как-нибудь со мной встретиться, посидеть, поболтать о девичьем, и просит позвонить, а в ответ я торжественно обещаю не пропадать. Даня внимательно и с плохо скрываемой нежностью провожает взбегающую по ступенькам фигурку жены взглядом, а потом оборачивается ко мне.

— Я еду в офис. Тебя куда отвезти?

Понятия не имею. Я всё ещё точно знаю цель, но не знаю дороги, поэтому приваливаюсь виском к углу подголовника переднего кресла и говорю:

— Отвези меня к Петьке.

— Ясно, — кивает Даня. — Значит, тоже в офис.

Весь остаток пути он по-прежнему что-то мне рассказывает, но я совершенно не слушаю. У меня сердце колотится, и белый шум в ушах, потому что совсем скоро, вот почти через несколько минут, я увижу Петра, обниму его, вздохну им, всё ему расскажу.

Вцеплюсь, обовью воздушными корнями и прижмусь рваным сердцем.

Мы въезжаем на парковку бизнес-центра, и Даня даже не успевает заглушить двигатель, когда дверь автомобиля распахивается и на пассажирское сиденье опускается Пётр — холодный, злой и дьявольски красивый.

— Каверин вернул документы с рекомендацией уебаться об стену, — раздражённо произносит он, кидая папку Дане на колени.

— Следил бы ты за языком, — невозмутимо замечает тот.

— С хуя ли? Задеваю твою тонкую душевную организацию?

— Мою — нет. А вот девушка решит, что ты гопник.

— Какая, блядь, девушка?

Даня молчит, и проходит долгая секунда, прежде чем Пётр догадывается обернуться и увидеть притаившуюся на заднем сиденье меня. Я очень чётко ловлю миг, когда злость и негодование на его лице сменяются удивлением, а потом — молниеносно — радостью, и взгляд тут же становится ласковым, вполне ощутимо скользит по коже, касается и нежит.

— Эта девушка и так знает, что я гопник, — тихо говорит Пётр, улыбаясь уголком губ.

— И пока ей всё нравится, — подтверждаю я.

— Ой, ну развели! — восклицает Даня и наверняка закатывает глаза, только я не замечаю.

Да я вообще больше ничего не вижу, не могу оторвать взгляда от моего милого Петьки — до жути родного, до боли близкого, до сварочный пыли из глаз нужного.

— Как ты здесь оказалась? — спрашивает он.

— О, я сейчас расскажу! — подхватывает Даня. — Выхожу я, значит, из хором, а она как бросится мне в ноги, как давай умолять: так, мол, и так, Данилушка, добрый молодец да друг любезный, отвези меня к свету очей моих, соколу ясному моему, а то пропала моя головушка, ноет сердце от кручины…

— Всё именно так и было, — прерываю я сказочника Данилушку, и он удовлетворённо хмыкает:

— Вот видишь, Пётр Алексеич, я герой, на меня нельзя орать.

Пётр ныряет рукой в карман, достаёт ключи от машины и протягивает мне.

— Вон она, почти напротив, — говорит. — Подожди меня там, я чутка поматерюсь на Даню и приду, ладно?

Киваю, хватаюсь пальцами за дверную ручку, но Пётр меня останавливает:

— Постой, Ась. Иди сюда.

И он протискивается между сиденьями, ловит губами мои губы и целует — остро и сладко одновременно, штопая сердце и кровью клянясь оберегать его вечно.

— Всё, — выдыхает он мне в рот, — теперь беги.

Я вываливаюсь из машины и топаю к «Туарегу», щурюсь на ярком солнце, ловлю щеками колючие укусы мороза и глупо и счастливо улыбаюсь. Так самозабвенно, что даже не понимаю, почему вдруг решаю забраться в водительское кресло, но усаживаюсь, затем поднимаю глаза на оставшихся в «ауди» парней, встречаюсь с парой любопытных взглядов, вероятно, краснею и, кряхтя и щёлкая суставами, переползаю на пассажирское сиденье.

И снова смотрю. Смотрю на Петьку, который то поворачивается к Дане, хмурится и что-то быстро ему говорит, то опять устремляет взгляд на меня, и я даже на расстоянии чувствую его касание — лаской, нежной щекоткой. Шуршу пуховиком, вытаскивая руки из рукавов, упираюсь ладонями в торпедо и снова смотрю на Петьку, пока тёплые взгляды не дополняются взметнувшимся вверх краешком рта, а потом на щеке появляется ямочка.

И внутри меня золотисто-шафранными искрами взрываются фейерверки.

Пётр садится в машину через несколько минут. Закрывает дверь, словно отгораживая нас от действительности и возвращая в привычный и уютный кокон, разворачивается ко мне корпусом и говорит:

— Привет, малыш.

— Привет, — улыбаюсь я.

— Пришла ко мне?

— Пришла, — киваю, но тут же прищуриваю один глаз. — А если бы не пришла?

— Я бы сам пришёл, — отвечает Пётр и фыркает: — Спросишь тоже. Ты как?

— Нормально, — пожимаю плечами. — Соскучилась по тебе очень.

— Тогда доставай телефон.

Я долго вожусь в пене пуховика вокруг меня, пока не нахожу в его кармане мобильник, который тут же смиренно протягиваю Петру.

— Удаляй мой номер из чёрного списка, — говорит он.

— Ну Пеееть, — смеюсь я, покорно скользя пальцами по экрану. — Я не то чтобы специально поместила тебя в виртуальную темницу на целый год, я просто забыла. Вообще забыла. Я закоснелая растяпа — во всём. Тяжко тебе со мной придётся, — заканчиваю я со вздохом, поворачивая телефон экраном к Петру.

— Вот только не надо мне угрожать счастьем, — говорит он, хватает меня за запястье и тянет на себя, заставляя перебраться к нему на колени.

Он отодвигает кресло, чтобы нам было удобнее. Я роняю телефон, даже не замечая, куда именно он упал, зато вдруг ясно чувствую, как моему телу не хватало этих прикосновений, к которым всегда так быстро вырабатывалась зависимость — стихийная, необоримая, взаимная. И ещё понимаю, что мне впервые в жизни не хочется напрягать мышцы, упираться куда-то пятками или коленками, стараясь перенести на них часть веса, потому что вот так — целиком в его объятиях — мне хорошо.

Лицом к лицу, мои руки обвивают шею, его ложатся на бёдра, и я порывисто целую ямочку на его щеке, утыкаюсь носом в шею, прижимаюсь к коже, обвиваю корнями.

— Петь, я монстера — шепчу.

— Это какая-то новая игра? — озадаченно спрашивает он. — Я должен сказать, что я одуванчик?

— Ты дуб.

— Почему?

— Ты пахнешь дубами.

— Ммм. А ты пахнешь…

— Кокосиком?

— Иногда. Но чаще… — он втягивает носом воздух откуда-то между прядей моих волос, оставляя крошечный поцелуй за ухом, — чаще ты пахнешь домом.

И если на моём сердце ещё и оставались монструозные кружева, то в эту секунду они окончательно зарастают, плотно сплавляются, склеиваются, скрепляются любовью. А я льну к губам Петра, по-прежнему теряясь от его совершенства, от его вкуса и запаха, от желания отдаться ему без остатка, позволяя всё во мне перемешать, впиться пальцами в горящую кожу на пояснице, завязать во мне новые узлы.

Я выдыхаю стон, когда его руки находят мою грудь под худи — кажется, я забыла надеть лифчик. Кровожадно прикусываю его губу, ожидая, что она лопнет, а я смогу отведать амброзии, вдоволь напиться амритой, захмелеть от экстаза и выбить святость этого поцелуя на камне. Превращаюсь в комок оголённых нервов, сгораю от нетерпения, непроизвольно двигаю бёдрами в ритме первобытного танца, выгибаю спину, сжимаю пальцами его волосы, жажду сорвать с себя одежду и наполнить себя им, пометить его собой, потому что вроде бы там, на горизонте моего небосвода, я смутно начинаю видеть заснеженные непальские пики, освещённые карминово-красным пламенем долгожданного рассвета. Но тут где-то за пределами нашего вновь созданного мира резко рявкает автомобильный клаксон.

Я вздрагиваю, вжимаю голову в плечи, прижимаюсь к Петру, пытаясь спрятаться и укрыться, а он смотрит через моё плечо, и в его мгновенно почерневших глазах столько угрозы, что я на секунду пугаюсь. Но потом узнаю эту боевую стойку: он просто готов защищать. Защищать кого-то важного — например, свою женщину.

— Козлина, — сквозь зубы шепчет он, потом усмехается и расслабляется.

— Кто там?

— Покровский. Отыгрывает пантомиму «вспомни о двадцатой статье КоАП».

— И это про?..

— Мелкое хулиганство, нарушение общественного порядка.

— Ну почему всякий раз, когда я оказываюсь в твоей машине, я обязательно что-нибудь нарушаю? — ворчу я, оборачиваясь и видя, как «ауди», моргнув фарами на прощание, покидает парковку.

— Ась, — с жаром произносит Пётр, крепко меня обнимая, — я очень хочу отвезти тебя домой и нарушить все возможные законы, включая физические и божьи, но сейчас нам нужно ехать в «Пенку». Там Ритка накосячила, паникует и говорит, что нам грозят судом.

— Ритка? Что она могла сделать? Добавить в кофе соли?

— Нет, там что-то с фотками в инстаграме.

Вмиг холодею, поправляю худи и слезаю с его колен.

— Поехали. Я её убью. Ты на каких делах специализируешься? Отмажешь меня, если что?

— На гражданских, Ась, — смеётся Пётр, шаря рукой под креслом в поисках моего телефона. — Но наш недоделанный габитоскопист Данилушка имеет связи в нужных структурах, так что не переживай, прорвёмся.

— Эх, надо было посмотреть на весь состав «Казуса», прежде чем выбирать себе мужика. Даня и попроще будет, пословоохотливее, он что видит, о том и поёт, не то что некоторые, которые молчат годами. Ну что поделать, придётся довольствоваться тем, что осталось.

— Ась?! — вопросительно, настороженно, предупреждающе, со взглядом исподлобья и проявившимся заломом между бровей.

И я улыбаюсь, снова бросаюсь к нему, уверенно расправляю залом пальцем, прижимаюсь губами к уху и шепчу:

— Но ты — любимый.