Глава 28

В «Пенке» по-прежнему концентрированный праздничный уют: из динамиков льётся тихая новогодняя музыка, в воздухе витает дурманящий аромат кофе, свежей выпечки и специй, мерцают серебристые огоньки в ветвях пушистой ёлки, от лёгких дуновений сквозняка крутятся гирлянды из имбирных пряников и сушёных цитрусовых кругляшей.

Мы с Петром заходим в кофейню вместе и не делаем ровным счётом ничего особенного — не держимся за руки, не обмениваемся игривыми взглядами, не шепчем друг другу непристойности, — но мне всё равно кажется, что все гости разом поворачивают к нам головы и всё-всё понимают. Потому что мы светимся, мы пахнем, мы звучим в унисон, мы наполняем собой пространство.

И только Ярослав привычно спокоен и меланхоличен — натирает полотенцем бокалы парфе, сообщает, что Надежда Алексеевна будет через пару часов к началу заседания книжного клуба, заодно благодарит меня за рекомендацию почитать Драйзера, уведомляет, что Рита истерит в подсобке, а ещё спрашивает, не желаем ли мы дать имя собаке, которую спасли.

— В смысле мы спасли собаку? — приваливаюсь я к барной стойке.

— Я про ту, с Маяковки, — поясняет Ярослав. — Ты тогда подменила меня и помогла оплатить операцию, а Пётр взял на себя расходы на лекарства, уход и передержку. Вот и получается, что спасли.

— В смысле взял на себя расходы? — перевожу удивлённый взгляд на Петра. — Откуда ты вообще узнал про эту собаку?

— У меня есть уши, Ась, — улыбается он. — А ещё глаза, и я, кстати, видел этого пса. Такой смешной рыжий двортерьер.

— Да, симпатяга, — подтверждает Ярик. — Его, к слову, помыли получше, и он оказался не рыжим, а палевым. На днях его будут перевозить в приют и искать ему хозяев, но это может затянуться, потому что он прихрамывает на заднюю лапу, а животных с изъянами забирают очень неохотно, если вообще забирают. Так что можете придумать ему кличку на первое время.

— В смысле хозяев? — снова смотрю на Ярослава. — То есть у собаки, которую мы, оказывается, спасли, будут какие-то другие хозяева? Чужие люди?

— Обычно так это и работает, да, — кивает Ярик.

— Я могу взять её себе, если тебе так будет спокойней, — вдруг выдаёт Пётр, и я опять перевожу на него взгляд, дюже изумлённый и немножко возмущённый, а он пожимает плечами: — Я давно подумывал завести собаку.

— В смысле взять себе?! Это моя собака!

— Ты её даже не видела, — усмехается тот. — А как же искра, буря, безумие и любовь с первого взгляда?

— Вот пойду и посмотрю! — настаиваю я. — Яр, когда можно записаться на собеседование на должность собакородителя?

— Ты сейчас серьёзно? — недоверчиво поднимает кустистую рыжую бровь Ярослав. — Ты же понимаешь, что это ответственный шаг и назад дороги не будет? Это почти навсегда. Как ребёнок. Или как татуировка на лице.

Но я же давно мечтала о татуировке. И о собаке тоже мечтала, закатывая Соньке тематические хныкательные концерты после каждого нашего визита в приют с багажником старого текстиля и вкусняшек. Мечтала, но не могла решиться, постоянно откладывая и будто ожидая, что когда-нибудь моя собака найдёт меня сама. И это будет именно такая собака — с изъяном. Как мои горькие травы, собранные по помойкам и склепам, выращенные из полумёртвых растений, получившие шанс на жизнь. Как мой мужчина, такой сильный и благородный, но до сих пор до фатальных ошибок боящийся быть ненужным. Как я сама, лишь сегодня осознавшая свою истинную природу и решившаяся её принять. Только теперь у меня хватит любви на нас всех.

— Ты не обязана, Ась, — тихо произносит Пётр, нащупывая пальцами мою ладонь.

— Но я хочу, — говорю убедительно, сильно сжимая их в ответ. — Я очень хочу. Если этот хромой рыжий или палевый, неважно, пёс не будет возражать, то я готова.

— Хорошо, — соглашается Ярослав после долгого и пристального взгляда на меня. — Могу договориться о встрече на завтра.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Спасибо.

И позволяю Петру утянуть меня в служебные помещения, чтобы тут же, без лишних глаз, обнять и прижать к себе.

— Я что, правда только что решила завести собаку? — ошеломлённо спрашиваю.

— Очень похоже на то, — подтверждает он. — По крайней мере, имя ты давно придумала.

— Кешью, — выдыхаю я со счастливой улыбкой и порывисто его целую.

Потому что так приятно принимать решения, которые не являются взрослыми, взвешенными и соотносящимися с давно выработанными мной правилами, но в спонтанности которых — подлинная радость. И я готова стоять вот так вечно, припечатавшись к Петру и попискивая от восторга, но над нами дамокловым мечом нависает воспоминание о Риткиной истерике, поэтому ещё семь тысяч мелких поцелуев — и мы с неохотой разлепляемся и идём в подсобку. Где и находим её — забившуюся в угол дивана, с синим гнездом на голове и пунцовыми пятнами на лице.

— Ты вернулась! — восклицает она, и стоит мне снять пуховик и усесться рядом, как она тут же набрасывается на меня с объятиями и даже закидывает ногу на мои колени.

— Возможно, у меня появится собака, — не могу не поделиться я.

— Везууука! — протягивает Рита. — Будешь иногда разрешать мне с ней погулять? У меня наверняка освободится куча времени, когда меня увооолят.

Она кривит личико, демонстрируя, что сейчас прольются слёзы, но глаза её всё ещё сухи, как африканская пустыня.

— Что случилось? — спрашивает Пётр, пристраиваясь на краешке стола. — Только без соплей, пожалуйста.

— Короче, — начинает Рита, ослабляя свою осьминожью хватку и садясь более или менее ровно, — я всё делала так, как ты мне сказала. Постила готовые фоточки и твои тексты — правда, я добавляла туда смайлики, много смайликов… Знаю, ты их не любишь, но Новый год, чудеса, волшебство — кому повредят снеговички и ёлочки?

— Ближе к делу, Рит.

— Ну а потом мы получили профессиональные фотки с нашего новогоднего движа, я отправляла тебе ссылку на архив, но ты, наверное, не видела, они вообще очешуенные, и я, короче, стала выкладывать их в инстаграм, всем они нравились, их лайкали, репостили, и всё было топово, я даже твою фотку выложила, ты там с Соней, и вы вообще нереальные красотки, и я не знаю, виной тому Сонины сисяо или что, но я даже получила заказ на чокер, почти такой, как у тебя был на шее, прикинь? Это же нативная реклама, я молодец?

— Это сексуальная объективация женщины с целью получения выгоды, — поправляю я.

— То есть я не молодец? — снова кривит личико Рита. — Соня тоже подаст на меня в суд?

— Не подаст, Рит, но теорию рекламы тебе надо бы подтянуть. Так что случилось-то?

— Всё было классно, все были довольны. А сегодня написала она! Сказала, что не давала нам нотариально заверенного согласия на публикацию своей фотографии, тем более такой, которая порочит её честь, достоинство и деловую репутацию! Так и сказала!

— А порочит? — уточняет Пётр.

— Я щас покажу! — восклицает Рита, вытаскивает из-под собственного зада телефон и открывает нужную вкладку, а мы с Петром склоняем головы над экраном.

На нём фотография очень красивой Каталины Лав. Роскошная инстадива в блестящем золотистом ромпере стоит на фоне разноцветных пуансеттий, и она прекрасна каждым сантиметром своего тела — густые волосы, бесконечные ноги, острые коленки, узкие запястья. Выглядит довольной и расслабленной, улыбается, и если бы кто-нибудь поинтересовался моим мнением, я бы со всей ответственностью заявила, что это ну очень удачная фотография. Самые лучшие кадры со мной до этого уровня даже близко не дотягивают.

— А куда смотреть? — озадаченно спрашивает Пётр. — Что здесь не так?

— Вот и мне кажется, что всё хорошо, — настойчиво кивает Рита. — Но, видимо, она тут выглядит слишком человеческой — без фейстюна и адового фотошопа, даже талия как у людей, а не безрёберных гуманоидов. Я, конечно, сразу удалила фотку, но Каталине этого недостаточно, она грозит подать в суд и рассказать своим подписчикам, которых у неё овердофига, какие мы ужасные. Пётр Алексеич, меня посадят в тюрьму?

— Не драматизируй, Рит, — отмахивается тот. — Снимок сделан во время публичного мероприятия, и очевидно, что модель позирует фотографу, смотрит прямо в объектив и в силу рода своей деятельности осознаёт, что этот кадр позже будет опубликован в открытых источниках. А это уже можно считать совершением конклюдентных действий, посредством которых она выражает «молчаливое» согласие на использование своей фотографии.

— А чего тогда теперь придирается?! — обиженно восклицает Рита. — Мы же раньше нормально с ней сотрудничали! Она, конечно, всегда была немного со звездой, но не до такой же степени! После Нового года будто с цепи сорвалась, прям биполярочка какая-то!

— Похоже на попытку привлечь к себе особое внимание, — замечаю я, откидываюсь на спинку дивана, скрещиваю руки на груди и внимательно смотрю на Петра. — Или на месть обиженной женщины.

— Точно! — подхватывает Рита, полностью копируя мою позу. — Это всё ты виноват!

— Я-то тут при чём? — возмущённо протестует Пётр, глядя на наши суровые лица.

— А вот не надо было заставлять меня второй раз продавать им с подружайками бутылку шампанского! — принимается распекать его Рита. — И шушукаться с Каталиной по углам не надо было, если собирался свалить с вечерины ещё до начала караоке, а она, между прочим, пела! Очень кринжово, но пела! И я тоже пела, но получше… И не надо было… Не надо было…

— Ямочкой светить, — подсказываю я.

— Ямочкой светить! Подожди, какой ямочкой?

— Ладно, ладно, — сдаётся Пётр, вскидывая руки. — Есть её номер телефона?

Каталина Лав появляется в «Пенке» буквально через полчаса во всём своём великолепии: волосы, губы, ресницы, туго обтягивающее платье нюдового цвета под распахнутой шубой. Бросает пренебрежительный взгляд на вьющихся у барной стойки нас с Риткой, величаво шествует к столику, выбивая искры каблуками, опускается на стул, эффектно закидывая ногу на ногу, и принимается выстукивать острыми ногтями ритм по столешнице, всем видом демонстрируя высшую степень обиды. Рита тут же сквозь зубы называет Каталину «вот, блин, дьяволицей» и спешит принести ей в жертву многослойный кофейный коктейль с шапкой взбитых сливок, посыпанных корицей и съедобным глиттером. Пётр садится напротив, надевает вежливую профессиональную улыбку, соединяет пальцы в замок и начинает что-то убедительно Каталине рассказывать, но хотя мы с Риткой и настраиваем уши на нужную волну, ничего расслышать не удаётся.

Однако постепенно зрелище и без звука становится вполне интересным, потому что Каталина пускается флиртовать — накручивает прядь волос на палец, кокетливо улыбается, облизывает кончиком острого языка коктейльную трубочку, дрожит ресницами и буквально извивается на стуле, только в ответ по-прежнему получает вежливость и профессионализм. И медленно и необратимо печалится.

Когда разговор подходит к концу, Каталина поднимается, показательно одёргивает платье на бёдрах и плывёт в уборную, а Пётр возвращается к нам.

— Ну как, ну как всё прошло? — нетерпеливо скачет на месте Рита.

— Нормально. Подписала расписку об отсутствии претензий, вытребовала документальное согласование всех видов будущих коллабораций и месяц бесплатного кофе.

— Да я лично буду его ей варить! — клянётся радостная Рита. — Спасибо, Петруша, ты мой герой! Пойду-ка я порву заявление на увольнение!

И с этими словами она уносится в подсобку, а я хитро улыбаюсь.

— Это всё, что она хотела? — спрашиваю.

— Нет, — спокойно отвечает Пётр. — Но всё, что получила. Ась, давай я сейчас быстро позвоню Надюхе, а потом мы поедем уже домой, а?

— Давай, — соглашаюсь я.

Крошечное, едва ощутимое прикосновение костяшками пальцев, как точка с запятой в событиях этого дня, и Пётр уходит в служебные помещения, а я достаю поднос и иду собирать со столиков оставленную посуду, чтобы скрасить ожидание и немного помочь. Заодно подхватываю опустевший бокал Каталины и вытираю рассыпавшиеся блёстки, когда слышу:

— Вот уж не думала, что ты когда-нибудь уведёшь у меня мужика.

Оборачиваюсь и лоб в лоб сталкиваюсь с недовольной, неприветливой и стылой в своей красоте инстадивой.

— Простите? — хмурюсь я.

Каталина медленно обходит меня, цапает унизанными кольцами пальцами шубу и накидывает её на плечи.

— Всегда такой тихоней была, — усмехается она. — Носила уродские свитера и эти старческие пучки. Хотя… — Каталина осматривает меня с ног до головы, и усмешка сменяется презрительной ухмылкой, — и сейчас мало что изменилось.

Аккуратно, на ощупь ставлю бокал на поднос и по тихому бряканью стекла понимаю, что у меня дрожат руки. Потому что это не просто случайный укус, на месте которого появится маленький волдырь, но исчезнет сразу же, как только Каталина выйдет за дверь. Нет, это шальная доза яда, попавшая в вену и готовая вот-вот центрипетально отравить сердце.

— Но так уж и быть, дарю, — продолжает она, поправляя волосы и зажимая маленький клатч под мышкой. — Считай это благодарностью за то, что ты давала мне списывать диктанты.

Каталина снова ухмыляется и делает несколько шагов в сторону выхода — а стук её каблуков по полу звучит в моей голове так, будто кто-то со всей дури бьёт в гонг, — но замедляется, бросив победный взгляд через плечо и недоверчиво сощурившись.

— Насть, ты чё, меня не узнала, что ли? — спрашивает она, заглядывая мне в глаза, а я чувствую, как безумно мечутся мои зрачки.

Настя, Настя, Настя… Последний раз меня называли Настей, когда…

— Да ладно! — громко смеётся Каталина. — Это же я, Катя Лаврентьева! Мы с тобой десять лет в одном классе проучились, ты чего?!

И я со страшным лязгом проваливаюсь куда-то далеко-далеко.

В те времена, когда я была Настей.

В те времена, когда в меня попало семя монстеры.